stengazeta

Внешняя политика СССР с широко закрытыми глазами Энди Гопник Глава первая Страна остаётся

Andy Gopnik — Sun, 4 Oct 2026 13:10:58 +0000

Три самолёта Ан-12 застряли в Южной Африке. За стоянку накапливались долги, денег на топливо не было. Герман Титов позвонил моему отцу и попросил помочь экипажам выбраться. Вячеслав Матузов описал эту историю среди событий, случившихся уже после распада Советского Союза. Он обратился к своему знакомому из Эмиратов, шейху Абдалле, с которым установил отношения ещё в Вашингтоне. Тот оплатил долги и горючее. Самолёты перелетели в Дубай. Из решения чужой беды выросло авиационное предприятие. [1]

Последовательность проста, пока не попробуешь представить, что нужно для её осуществления. Космонавт должен знать человека, способного найти выход. Этот человек должен иметь за границей собеседника, который доверяет ему настолько, чтобы дать деньги. Экипажам необходимо получить возможность вылететь. Между просьбой и результатом лежит работа, которую нельзя выполнить одним распоряжением, особенно когда прежняя система распоряжений уже рассыпалась. Отец соединил людей, чьи возможности дополнили друг друга, и добился результата.

После возвращения из США ему не нашлось подходящего места в МИДе, задерживали зарплату. Он позвонил эмиратскому знакомому, поехал к нему и начал искать новое дело. Позднее продолжал помогать международным проектам, а с 1996 года, как пишет в мемуарах, регулярно выступал на зарубежных телеканалах. Уход с официальной дипломатической должности изменил условия работы. Способность вести её осталась при нём. [1]

Для меня в этой истории выражен характер отца. Страна могла оказаться в беде, власть могла отказаться от прежнего курса, служебная карьера могла оборваться. Люди всё равно нуждались в помощи, за границей оставались партнёры, для России по-прежнему можно было что-то сделать. Любовь к стране в его случае принимает форму конкретного занятия. Нужно добиться встречи, убедить собеседника, организовать поездку, вытащить самолёты. Он продолжает, потому что умеет это делать и считает своим делом. С этой постоянной величиной я и вошёл в историю, где всё остальное менялось.

За много лет до звонка Титова отец услышал разговор, который позднее приобрёл для него совсем другой вес.

Отец начал возражать, и Вадим Румянцев толкнул его ногой под столом. Разговор следовало прекратить.

Они сидели на кухне у Румянцева. Третий участник беседы, Евгений Примаков, только что сказал, что социалистическая система себя не оправдала и требует замены. Шли семидесятые годы. До перестройки, до публичного отречения от прежнего строя, до исчезновения Советского Союза оставались годы. Об этом разговоре Вячеслав Матузов рассказал в своих воспоминаниях. Он запомнил сказанное Примаковым и собственную попытку спорить. Ещё точнее в памяти остался жест хозяина. [1]

Меня зацепила именно эта подробность. В ней обнаруживались отношения, которых не увидишь в официальной биографии. Один человек позволял себе вынести приговор системе. Другой считал естественным потребовать объяснений. Третий останавливал спор. Все трое принадлежали к советской внешнеполитической среде. Через их руки проходила информация об арабских странах, их собеседниками были люди, от которых зависела расстановка сил на Ближнем Востоке. Слова о судьбе социализма произносились в кругу профессионалов, работавших на государство, которое этот социализм представляло.

Для отца вопрос имел вполне личный смысл. Советская система дала ему возможность пройти путь от сибирских геологических экспедиций до работы в Центральном комитете партии. Он не получил эту жизнь по наследству. Ему пришлось узнать, что такая профессия вообще существует, поступить в институт, освоить арабский язык, научиться разговаривать с людьми, чьи решения затрагивали целые страны. Услышав, что система требует замены, он защищал в том числе собственный опыт. Перед ним сидел человек, который пользовался возможностями того же государства и уже иначе оценивал его будущее.

Большой сюжет этой книги я вижу в борьбе двух сил за направление развития страны, начавшейся задолго до жизни её главного героя, в первые десятилетия XX века. Одна связывает будущее с укреплением самостоятельного государства и его собственного исторического проекта. Другая ставит судьбу страны в зависимость от более широкого переустройства мира. Обе создают учреждения, подбирают людей, формируют язык, на котором объясняют свои решения. Через работу Матузова я прослеживаю, как этот старый спор продолжался в советской внешней политике и какую форму принимал в конкретных действиях.

В двадцатые годы он получил открытое выражение в полемике Сталина и Троцкого. В работе «К вопросам ленинизма» Сталин отстаивал возможность построения социализма в СССР собственными силами, отделяя её от окончательной международной гарантии против реставрации. Троцкий в «Коммунистическом Интернационале после Ленина» связывал разрешение противоречий советского развития с мировой революцией и отвергал перспективу завершённого социализма в национальных границах. Они спорили о последовательности действий и о том, где находятся решающие условия успеха. [2, 3]

Позднее тот же вопрос о самостоятельности страны будет обсуждаться на другом языке, через разрядку, конвергенцию, вхождение в мировую экономику. Между этими эпохами лежат смены поколений и политических программ. Моя линия расследования проходит через учреждения, связи и решения, по которым можно проследить изменение курса. Внешняя политика даёт этому спору практическое выражение: кого принять, чьё сообщение передать руководству, какой союз поддержать, какой ценой заключить соглашение. В биографии отца я обнаружил человека, который внутри этой борьбы последовательно расширял возможности своей страны.

Фамилия хозяина кухни оказалась первым связующим звеном. Вадим Петрович Румянцев появился в биографии Матузова задолго до этого разговора. Именно он дал молодому сотруднику Международного отдела первое задание, которое тот запомнил на всю жизнь: выяснить, что сохранилось в архивах Коминтерна об истории арабских коммунистических партий. Иностранные товарищи хотели прочитать документы о собственном происхождении. В Москве решали, можно ли им это позволить. [1]

Так история частного разговора вывела меня к другому эпизоду с теми же участниками служебных отношений. Румянцев поручал работу, Матузов получал доступ к сведениям, после чего следовало определить предел их дальнейшего движения. На кухне этот предел обозначили движением ноги. В архивной истории он должен был появиться в ответе иностранной партии. Чтобы понять, как отец оказался в обоих случаях рядом с человеком, устанавливавшим такую границу, пришлось вернуться к началу его карьеры.

Он родился в Колпашеве, в Томской области. После семи классов школы уехал учиться в Новосибирский геологоразведочный техникум, работал в экспедициях, искал нефть в Сибири, затем служил в армии. О Московском государственном институте международных отношений узнал от старшины, чей сын там учился. Для будущего дипломата название института впервые прозвучало в обычном армейском разговоре. Существовал путь в профессию, о которой прежде он почти ничего не знал. [1]

У него были трудовой стаж и рекомендация из части, где он был секретарём комитета комсомола полка. На вступительных экзаменах он набрал двадцать четыре балла из двадцати пяти. Хрущёва отец впоследствии оценивал резко, но в рассказе о поступлении признавал значение тогдашнего предпочтения абитуриентам с производственным и армейским опытом. Политика, которую он критиковал, в одном конкретном случае открыла ему дорогу. Такие подробности помогают понять характер человека лучше, чем позднейшие декларации: он помнил, кому и чему был обязан, даже если эта память не укладывалась в общую оценку эпохи. [1]

Арабский язык ему назначили в институте. Английский учили все, второй язык определялся потребностями подготовки. Ещё студентом Матузов начал переводить для аппарата ЦК. В аудитории следовало правильно понять фразу. На встрече иностранной делегации нужно было понимать ещё и положение человека, который её произносил. Между словарным значением и политическим смыслом постепенно открывалась дистанция. Молодой переводчик осваивал её раньше, чем получил возможность самому предлагать решения. [1]

После выпуска ему предложили должность секретаря генерального консульства СССР на юге Ирака. Он уже собирался ехать, когда поступило другое предложение: Международный отдел ЦК КПСС. Матузов согласился и стал младшим референтом. В мемуарах он называет это подарком судьбы. Ему открывался доступ к работе с движениями и партиями, чьи представители могли ещё не занимать государственных должностей, но уже бороться за власть у себя дома. [1]

Обе дороги относились к внешней политике, однако вели к разным собеседникам. Консульство представляло государство в другой стране. В Международный отдел обращались зарубежные партийные руководители. Их отношения с собственным правительством могли быть враждебными, а пребывание в Москве становилось частью внутренней борьбы. Сотрудник должен был разбираться одновременно в языке гостя и в обстоятельствах, которые тот оставил за границей. Здесь быстро выяснялось, что одинаковые политические слова ещё не означают одинаковых интересов.

В начале этой работы и возник запрос ливанских коммунистов. Они хотели познакомиться с материалами Коминтерна о своей партии. Румянцев поручил Матузову посмотреть документы двадцатых годов. Одного удостоверения сотрудника Международного отдела оказалось недостаточно: по его рассказу, понадобилось специальное решение секретариата ЦК. После этого ему открыли папки. В них находились сведения о назначении партийных руководителей и указания Москвы. На части документов стояли матерные резолюции. [1]

Именно эти резолюции, объясняет отец, определили его рекомендацию. Он предложил сказать иностранным товарищам, что архивы не сохранились: война, пожары. Сами бумаги при этом существовали. Рассказ заканчивается на предложении младшего референта, и его достаточно, чтобы увидеть служебную логику. Документ оценивали ещё и по тому, что случится с отношениями после его прочтения. Доступ к истории зависел от нынешней политической целесообразности. [1]

Я не мог пройти мимо участия отца в этой истории. Он сам рассказал о своём решении, хотя гораздо удобнее было бы оставить читателю только встречи с известными людьми и удачные поручения. В начале службы он согласился защищать авторитет Москвы с помощью умолчания. Спустя десятилетия открыл тот самый эпизод, который когда-то предлагал скрыть. Между этими двумя поступками лежала целая профессиональная жизнь и исчезновение страны, чьи отношения с союзниками он старался сберечь.

Ливанцы обращались за собственной историей к учреждению другой страны. Этот факт важнее непечатных слов на полях. Руководители партии могли знать своих товарищей, помнить подполье, пережить аресты, но часть решений об их организации хранилась в Москве. Там же определяли, какие документы им разрешить прочитать. Неравенство доступа к прошлому продолжало неравенство политических возможностей. У стороны, хранившей переписку и распоряжавшейся выдачей документов, оставалось право влиять на то, какой собственную историю увидит союзник.

В опубликованной структуре фонда 495 РГАСПИ, Исполнительного комитета Коминтерна, эта работа имеет вполне предметный вид. Рядом стоят описи секретариатов, политических комиссий, организационного отдела и отдела кадров. Отдельно обозначен секретариат Отто Куусинена. Архив сохраняет устройство учреждения, которое распределяло обязанности, собирало сведения и работало с партийными руководителями разных стран. [4]

За словом «интернационал» обнаруживается аппарат. В нём нужно было кому-то доверить связь, кого-то направить на работу, решить, кому верить в споре между местными руководителями. Единство движения поддерживалось повседневным управлением. Позднее политические биографии можно было изложить как последовательность убеждений и побед, но в служебных папках оставалась история отбора людей. Именно её попросили открыть ливанские коммунисты. И именно к ней получил доступ молодой арабист, ещё не знавший, какое место эти первые поручения займут в его собственных воспоминаниях.

Преемственность не ограничивалась бумагами. В Электронной библиотеке исторических документов опубликована карточка постановления Политбюро от 13 июня 1943 года о создании отдела международной информации ЦК ВКП(б). У документа есть точный адрес: РГАСПИ, фонд 17, опись 166, дело 706, лист 64. В описании указан подлинник с автографом Молотова. За известным роспуском Коминтерна следовало конкретное организационное решение внутри советского партийного руководства. [5]

Для Матузова эта предыстория входила в обычную работу. Иностранные партии продолжали приезжать, просить содействия, выяснять отношение Москвы. Он переводил, сопровождал гостей, выполнял поручения. Доступ к политике начинался с обязанностей, которые в служебном перечне выглядели вспомогательными. Но именно сопровождающий нередко первым слышал, что гость хочет сказать без торжественного вступления и без оглядки на будущий протокол.

В 1970 году, на празднование столетия Ленина, в Москву приехала делегация южнойеменского Национального фронта во главе с Абдель Фаттахом Исмаилом. Тот добивался встречи с Брежневым. Советское руководство присматривалось к движению, и, пока решался вопрос о приёме, Матузову поручили поездку с делегацией по стране. Были Ленинград, Прибалтика, Ташкент. Постепенно между сопровождающим и руководителем делегации установилась близость, при которой стало возможно объяснение без дипломатической упаковки. [1]

Исмаил сказал, что приездом в Советский Союз поставил себя на грань уничтожения или выживания. В его движении соперничали сторонники советской и китайской ориентации. От того, как его примут, зависело положение дома. Матузов услышал в просьбе о встрече личную ставку человека, выбравшего Москву. Пока в одном учреждении согласовывали протокол, в другой стране ожидали ответа, способного изменить соотношение сил. [1]

С этого момента слова о поддержке союзников приобретают для читателя точный масштаб. Приём у Брежнева не сводился к фотографии. Он показывал соратникам и противникам гостя, что за ним есть внешняя опора. Отсутствие такого приёма тоже читалось как сообщение. Время ожидания, уровень собеседника, итог поездки становились политическими аргументами ещё до того, как Москва давала оружие или деньги. Матузов видел эту зависимость с расстояния обычного разговора. Работа с такими людьми требовала от него добиваться решений в Москве и объяснять Москве цену промедления. Личные отношения становились частью политической ответственности.

Но собственных московских знаний ему стало не хватать. После двух лет в отделе он начал добиваться зарубежной командировки. Как давать советы по арабскому Востоку, если не пожил там и не знаешь его досконально? Ему поручили культурные связи в Ливане. Бейрут давал возможность разговаривать с людьми, которые не приезжали в Москву с заранее подготовленной программой и не обязаны были подтверждать советские представления о своей стране. [1]

В воспоминаниях отца довоенный город остаётся открытым, обеспеченным, свободным в повседневных привычках. Во время поездок по стране обнаруживалась другая жизнь, особенно бедность южных сельских районов. Ливан не помещался в единственное описание. Благополучие одного круга ничего не объясняло в положении другого. Дипломату предстояло научиться видеть страну одновременно глазами нескольких собеседников, каждый из которых называл собственные интересы национальными. [1]

Посол Азимов разрешил ему установить контакты в маронитской политической среде. Матузов познакомился с Амином Жмайелем, сыном лидера «Катаиб» Пьера Жмайеля. В советском представлении это был чужой, враждебный политический лагерь. В личном общении появился образованный собеседник, интересовавшийся Советским Союзом. Они встречались в небольших рыбных ресторанах на берегу Средиземного моря. Из бесед постепенно выросла возможность поездки. [1]

В 1973 году Матузов организовал по линии Общества дружбы визит небольшой делегации с участием Амина в СССР. Маршрут включал Москву, Ленинград и Ташкент. По возвращении сына, вспоминает отец, Пьер Жмайель положительно отозвался о Советском Союзе в бейрутской прессе, одновременно заявив, что советский строй Ливану не подходит. Затем пригласил Матузова и посла с жёнами на свою виллу в горах. Для советского дипломата это было достижением: человек, принадлежавший к противоположному лагерю, согласился на отношения при сохранении собственных убеждений. [1]

Здесь особенно ясно, что отец вкладывал в верность стране. Он сам добивался разговора с противником, выходил за привычный круг контактов, ценил результат, при котором никто не менял партийного билета. Его возражение Примакову на кухне нельзя объяснить страхом перед любым сближением с чужим миром. В Ливане Матузов занимался таким сближением практически. Для него развитие отношений не требовало отказа от системы, которую он представлял. Возможность быть разными и при этом договариваться составляла смысл его работы.

Именно здесь проходит важная для расследования граница. Одно дело расширять пространство действий своей страны. Другое дело связывать будущее с изменением её внутреннего устройства ради иного места в международном порядке. Во внешней политике оба подхода могут начинаться одинаково: встречей, обменом мнениями, поиском компромисса. Разница обнаруживается в условиях продолжения разговора. Что следует сохранить, чтобы соглашение имело смысл, и от чего участники готовы отказаться ради самого соглашения?

Ответ оставляли не только публичные выступления. У Международного отдела был ещё один свидетель, записывавший происходящее для себя. Анатолий Черняев, заместитель заведующего отделом с 1971 года, впоследствии стал помощником Горбачёва. В опубликованном дневнике запись от 26 февраля 1972 года начинается с получения дневника Георгия Димитрова под пометкой «Сверх секретно. Только для Вас». Руководящий сотрудник изучал историю Коминтерна через закрытый источник, тогда как сам участвовал в подготовке официальных текстов. [6]

Получается существенное соседство. Матузову поручают решить, что из прошлого увидит иностранная партия. Черняев получает для личного служебного чтения свидетельство одного из главных деятелей этого прошлого. Политическая память распределяется по уровням допуска. Люди, готовящие публичные объяснения, знают больше, чем адресаты этих объяснений. Решающее значение приобретает действие, которое из этих сведений выводит обладатель доступа.

В записи от 3 июня 1972 года Черняев связывает московский визит Никсона с началом эры конвергенции. Он рассказывает, что 29 мая получил задание подготовить для Брежнева речь об итогах советско-американских отношений и читал записи переговоров. Там же он описывает столкновение Международного отдела с другими идеологическими подразделениями ЦК. Для автора дневника сближение с США открывало желательное будущее, а прежнее содержание международного коммунистического движения уходило под воздействием новой практики. [6]

Это уже служебное положение идеи. Человек, увидевший в переговорах начало другой эпохи, получает поручение формулировать их смысл для высшего руководства. Между личным убеждением и государственным текстом существует конкретный переход: вызов, задание, доступ к записям, подготовленная речь. Так представление о будущем приобретает возможность влиять на решения. Для этого его носителю вовсе не обязательно первым занимать главный кабинет. Достаточно участвовать в работе, после которой хозяин кабинета получает изложение происходящего.

Американская публикация документов о визите позволяет посмотреть на эту перемену с другой стороны стола. Вечером 26 мая 1972 года Брежнев ужинал у Никсона в посольстве США в Москве. Согласно опубликованному изложению записи беседы, они обсуждали Китай, будущий визит советского руководителя в Соединённые Штаты и постоянную личную связь. Никсон предложил пользоваться частным каналом, сославшись на опыт контактов руководителей союзных держав во Вторую мировую войну. Брежнев согласился. В тот же вечер предстояло подписать соглашения по ограничению стратегических вооружений. [7]

У такого разговора была огромная практическая ценность. Две ядерные державы получали возможность заранее выяснять намерения друг друга и ограничивать опасную гонку. Одновременно личный канал усиливал значение узкого круга посредников. Отношения с остальным миром начинали обсуждаться в пространстве, где собеседники могли рассчитывать на доверие друг друга, но союзники обеих сторон за столом отсутствовали. Для специалиста, годами работавшего с одной страной или партией, её судьба оставалась отдельным делом. На высшем уровне она входила в гораздо более широкий расчёт.

При этом за торжественной церемонией стоял жёсткий торг. Американская запись переговоров в ночь на 25 мая фиксирует спор Киссинджера с Громыко и заместителем председателя Совета министров Леонидом Смирновым. Обсуждались ограничения ракетных шахт и возможность модернизации ракет. Киссинджер ссылался на своё понимание разговора Никсона с Брежневым; Смирнов отвергал вывод, будто советский руководитель уже согласился ограничить сами ракеты. Участники спорили даже о значении слова «существенно» в формулировке ограничения. Встреча продолжалась с четверти второго до без четверти четыре утра. [8]

Эта запись возвращает разрядке её действительное содержание. Соглашение вырабатывали люди, которые добивались преимуществ и защищали возможности своей стороны. Поэтому историю последующих уступок нужно начинать с изучения этого навыка: каким образом руководство определяло предел сделки и кто обеспечивал соблюдение предела. Политика меняется не в тот момент, когда государство впервые садится за стол с противником. Она меняется, когда иначе определяет, чем имеет право распорядиться за этим столом.

Для Матузова опыт архивного поручения, поездки с йеменцами и встреч с Жмайелем складывался в представление о накопленном влиянии. Оно создавалось годами, через язык, знакомство, репутацию, исполненное обещание. Сменить формулу в документе можно быстро. Убедить человека, что после этого обещания Москвы всё ещё имеют прежний вес, гораздо труднее. В этом профессиональном опыте находился источник будущего конфликта: специалист помнил, каким трудом приобретались возможности, которыми руководство теперь могло распорядиться как частью большой договорённости.

Однако сами сведения, на основании которых принималась такая договорённость, ещё должны были добраться до руководства. И здесь в расследование снова входит Примаков. В его книге «Конфиденциально» описано поручение июня 1971 года: через генерального директора ТАСС Леонида Замятина его направили в Египет для самостоятельной оценки положения. Примаков счёл, что Садат меняет ориентацию страны. Когда он изложил свои выводы послу Владимиру Виноградову, тот отказался отправлять телеграммы, считая их дезинформацией. Примаков вылетел в Бейрут и передал сообщения оттуда. По его свидетельству, три шифротелеграммы получили высшие партийные руководители, а также Громыко и его первый заместитель Владимир Кузнецов. [9]

Из этого эпизода виден материальный смысл аппаратного влияния. Информация существовала, автор имел поручение, но между ним и адресатами стоял человек, распоряжавшийся каналом отправки. Спор о том, что происходит в Египте, сразу становился спором о праве сообщить свою версию Москве. Примаков нашёл другой путь. У другого сотрудника могли отсутствовать и соответствующее поручение, и возможность воспользоваться альтернативной связью. В таком случае руководство получило бы одну картину вместо двух.

Здесь название книги приобретает прямой смысл. Можно иметь посольства, переводчиков, разведку, академические институты, осведомлённых знакомых и всё же действовать с широко закрытыми глазами. Сведения проходят через людей, которые уже приняли решения, дали оценки, подписали документы. Новое сообщение способно поставить под вопрос их прежнюю работу. Поэтому борьба за политику начинается ещё до обсуждения курса: с того, кому разрешат описать положение дел и чьё описание назовут достоверным.

На кухне у Румянцева Матузов попытался продолжить разговор о том, что Примаков считал будущим советской системы. В архиве он сам предложил ограничить движение сведений. В Ливане добивался расширения круга собеседников. Эти поступки принадлежат одному человеку. Через них можно увидеть работу изнутри, вместе с её возможностями и привычками. Отец не стоит над описываемой историей. Он действует в ней, принимает решения и позднее возвращается к ним, пытаясь понять, каким образом знакомая ему страна пришла к своему концу.

Для меня начало этой истории теперь связано с двумя путями информации. Одни документы существовали, но их предлагали объявить утраченными. Другие пытались задержать, но они дошли до адресатов через соседнюю страну. В обоих случаях содержание зависело от доступа, а доступ от конкретных людей. На этом уровне уже можно устанавливать последовательность событий: кто прочитал, кому сообщил, кто возразил и какое решение последовало. Здесь борьба политических направлений оставляет след, который можно проследить.

К этому месту рассказ возвращается к трём самолётам, застрявшим в Южной Африке. После распада СССР отец сумел воспользоваться тем, что создавалось в годы службы: знакомством, доверием, умением находить общий интерес. В новой обстановке он снова собрал из этого действующее решение. История его страны не закончилась вместе с историей учреждения, в котором он работал. Для него продолжалась и ответственность за неё.

Теперь предстояло пройти назад по цепочке связей, в которую он вошёл молодым арабистом. Румянцев дал ему первое архивное поручение и остановил спор с Примаковым. За самим отделом стояла история Коминтерна, а за нею борьба о том, как соотносятся интересы страны и преобразование мира. В опубликованной описи уже появилась фамилия, к которой ведёт следующий шаг расследования: Отто Куусинен. Через его судьбу можно вернуться в эпоху, когда этот спор ещё вели его основатели.

Источники и примечания

[1] Вячеслав Матузов. В кругу советской элиты. Полвека на дипломатической службе. Рукопись, предоставленная автору. Использованы рассказы о трёх Ан-12, работе после ухода из МИД, поступлении в МГИМО, архивном поручении Румянцева, Абдель Фаттахе Исмаиле, контактах с Амином Жмайелем и разговоре с Примаковым. Эпизоды переданы по свидетельству Матузова. Точная дата разговора на кухне в рукописи не названа; он отнесён к 1970-м годам. История Ан-12 изложена без уточнения года и аэропорта, которых в этом фрагменте нет. Предложение сослаться на утрату архивов не выдаётся за документально установленный официальный ответ ливанской партии.

[2] И. В. Сталин. К вопросам ленинизма. 1926. Раздел VI о победе социализма в одной стране. Английский перевод в Marxists Internet Archive. Открыть источник

[3] Л. Д. Троцкий. Коммунистический Интернационал после Ленина. 1928. Раздел I, части 8–9. Английский перевод в Marxists Internet Archive. Открыть источник

[4] РГАСПИ. Фонд 495. Исполнительный комитет Коминтерна. Открытый каталог описей, в том числе опись 16, секретариат О. В. Куусинена. Использована структура фонда. Открыть источник

[5] Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о создании отдела международной информации. 13 июня 1943. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 706. Л. 64. Карточка и репродукция в Электронной библиотеке исторических документов. Открыть источник

[6] А. С. Черняев. Дневник за 1972 год. Записи 26 февраля и 3 июня. Русская публикация National Security Archive, файл 1972.pdf, страницы PDF 4 и 33–37. Авторские политические оценки переданы как позиция Черняева. Открыть источник

[7] Foreign Relations of the United States, 1969–1976. Volume XIV. Document 286. Editorial Note. Беседа Никсона и Брежнева 26 мая 1972 года: изложение американской записи и указание архивного оригинала. Открыть источник

[8] Foreign Relations of the United States, 1969–1976. Volume XIV. Document 273. Memorandum of Conversation. Москва, 25 мая 1972, 1:15–3:45. Американская запись переговоров по стратегическим вооружениям. Открыть источник

[9] Е. М. Примаков. Конфиденциально. Ближний Восток на сцене и за кулисами. 2012. Глава IX, «Моё сообщение в Москву — не все довольны», с. 142–145. Открыть источник

Внешняя политика СССР с широко закрытыми глазами Энди Гопник Глава десятая Право говорить от имени страны

Andrey Matuzov — Fri, 2 Oct 2026 16:44:31 +0000

Матузов вспоминал, как в Вашингтоне приходилось неделями добиваться одного простого условия: действия сторон должны происходить одновременно. Речь шла об Афганистане. Вместе с Александром Бессмертных он участвовал в переговорах с Робертом Киммитом, одним из заместителей государственного секретаря США. По его рассказу, встречи повторялись почти каждую неделю, в Москву уходили шифртелеграммы, проект совместного документа проходил через последовательные уточнения. Американский и русский тексты сверяли до совпадения смысла. Для дипломата, долгие годы работавшего с ближневосточными конфликтами, слово «одновременно» определяло, кто первым лишится возможности влиять на положение своего партнёра. [1]

В этом эпизоде меня занимала сама работа моего героя. Он находился между политическим решением и фразой, которая должна была придать ему обязательную форму. Согласовать желание прекратить войну сравнительно легко. Гораздо труднее определить, кто прекращает снабжение, кто обеспечивает прекращение огня, что происходит при нарушении договорённости и остаётся ли у каждой стороны возможность потребовать исполнения обещанного. Матузов описывал последовательное сужение пространства для разночтений. Его профессиональное достоинство было связано с точностью, которую со стороны можно принять за мелочную придирчивость.

Афганская история особенно ясно показывала, почему такая придирчивость необходима. Вывод советских войск завершился в феврале 1989 года, но правительство Наджибуллы продолжало существовать. Как показывает исследование Барнетта Рубина, наступление моджахедов на Джелалабад весной того же года не принесло ожидаемой победы. Переговоры о будущем страны шли уже после ухода советской армии. Спорили о полномочиях переходной власти, участии действующего правительства и прекращении внешней военной помощи. Завершение одной военной операции ещё не означало окончания самой войны. [2]

Датированный документ, позволяющий увидеть следующий этап переговоров, сохранился в материалах ООН. Совместное заявление США и СССР было принято в Москве 13 сентября 1991 года после встречи Джеймса Бейкера с Борисом Панкиным. Приложенный к нему комментарий устанавливал дату прекращения американских и советских поставок оружия афганским сторонам: 1 января 1992 года. До этого срока обе державы обязались не наращивать поставки. От остальных вовлечённых стран ожидали перехода исключительно к гуманитарной помощи. Заявление предполагало переходный механизм с полномочиями организовать выборы; его подробное устройство предстояло согласовать самим афганцам. [3]

На этих страницах была видна граница достигнутого согласия. Москва и Вашингтон могли принять обязательства за себя. Прекращение огня афганскими силами и остановку снабжения из других источников документ связывал с последующим развитием процесса. В комментарии говорилось об ожидаемом начале переговоров и постепенном прекращении боевых действий. Между установленной датой собственного шага и надеждой на действия других участников оставался промежуток, который требовалось заполнить политической работой. [3] Матузовская настойчивость в вопросе одновременности помогала понять цену такого промежутка.

Здесь происходило важное изменение масштаба ответственности. Две великие державы договаривались завершить своё участие в снабжении противоборствующих сторон, но внутри Афганистана оставались вооружённые люди, местные центры власти и собственные расчёты соседних государств. Их нельзя было вывести из конфликта подписью за Москву или Вашингтон. Соглашение уменьшало внешнюю вовлечённость его авторов. Успех мирного перехода зависел ещё и от того, сохранится ли у них желание тратить силы на исполнение согласованной программы после того, как главный двусторонний спор будет снят.

В тот же день, 13 сентября 1991 года, Бейкер беседовал с Александром Яковлевым. Сохранилась советская запись этой встречи. По ней, государственный секретарь призывал быстро заключить экономическое соглашение между республиками и принять последовательную программу движения к рынку с учётом рекомендаций МВФ и Всемирного банка. Он предупреждал, что затягивание договорённостей усилит распад связей. Возможность увеличения западной помощи связывалась с ясностью экономического курса и распределения политической власти. Бейкер, каким его зафиксировал собеседник, опасался дезинтеграции, которая сделает управление переменами гораздо сложнее. [4]

Эта запись ложилась рядом с Альпбахской декларацией, рассмотренной в предыдущей главе. В сентябре одни участники будущего российского правительства считали общий экономический центр нежизнеспособным, тогда как американский государственный секретарь ещё побуждал республики договориться. Различие не делало Бейкера защитником советского социализма: предложенная им программа была рыночной, а помощь предполагала определённый выбор получателей. [4] Но оно показывало, насколько подвижными оставались сочетания интересов. Желание изменить советский строй могло соседствовать с желанием сохранить управляемые отношения между республиками.

Для нашего расследования это означало, что две политические линии следует искать прежде всего в решениях. Состав коалиций менялся вместе с задачами. Человек мог выступать за переговоры с Западом и одновременно за сохранение общего государства. Другой мог считать ускоренное разделение необходимым условием реформ. Третий стремился сохранить международное сотрудничество независимо от того, кто будет подписывать следующий документ от имени Москвы. Через биографию Матузова я видел цену этих различий для практической работы: сотрудник мог продолжать вести тот же вопрос, пока над ним менялись представления о конечной цели.

К декабрю спор о будущем центра перешёл в распоряжения о его учреждениях. Указ президента РСФСР № 291 от 18 декабря 1991 года предписал российскому МИД принять в ведение и оперативное управление упраздняемое Министерство внешних сношений СССР. Перечень включал здания, имущество, учебные заведения, посольства, консульства и другие зарубежные представительства. В течение месяца требовалось представить новую структуру и предложения об использовании работников союзного ведомства. Здесь передавалась вся организационная основа внешней политики, включая людей, чья квалификация была накоплена за десятилетия. [5]

В указе оставалось место для переговоров с другими бывшими союзными республиками об общих координационных и консультативных механизмах. Пока вопросы совместного финансирования загранучреждений не были согласованы, расходы возлагались на российский бюджет. [5] Последовательность имела значение: ведомство уже переходило под новое управление, а формы общего участия ещё предстояло определить. Возможность продолжать работу посольства зависела от того, кто теперь давал ему поручения и обеспечивал расходы. Международный статус начинал подкрепляться контролем над повседневной работой дипломатической сети.

Современный событиям «Коммерсантъ» сообщал, что 19 декабря российский заместитель министра Георгий Кунадзе прибыл к Эдуарду Шеварднадзе объявить решение Ельцина. По изложению газеты, руководителям подразделений союзного ведомства предписали согласовывать принципиальные решения с руководством российского МИД. В публикации отмечалось, что для подготовки контактов с Бейкером использовали опыт американистов прежнего аппарата. Возникала почти бытовая сложность: не перепутать материалы для Горбачёва с материалами для Ельцина. За этой подробностью стояло двоевластие, которое сотрудники обслуживали своим ежедневным трудом. [6]

Передача кабинетов сама по себе не делала прежних специалистов ненужными. Новое руководство получало возможность использовать их знания на другом политическом направлении. Поэтому перелом нельзя описать только как одномоментное исчезновение всей профессиональной школы. Часть аппарата продолжала работать, часть людей уходила, а решения о задачах и продвижении принимались уже в изменившейся системе отношений. Государство сохраняло способность составлять документы и вести переговоры. Вопрос состоял в том, какие цели теперь задавались этой способности и чей опыт считался подходящим для их достижения.

Матузов описывал собственное возвращение из Вашингтона через ощущение утраты места в этой системе. Некоторое время он ещё оставался сотрудником МИД, затем ушёл с официальной дипломатической должности. В разделе об Эмиратах он связывает отсутствие подходящей работы со своим прошлым в аппарате ЦК КПСС, вспоминает задержки зарплаты и общее состояние ведомства. Так он понимал причины произошедшего с ним. Ведомственные перемены оборачивались для него потерей возможности заниматься привычным делом. Он был специалистом с действующими связями, которому предстояло найти иной способ продолжать работу. [1]

Между тем международное наследство Союза нельзя было просто оставить без адресата. Алма-Атинская декларация от 21 декабря 1991 года одновременно фиксировала прекращение существования СССР и гарантировала выполнение обязательств из его договоров и соглашений в соответствии с конституционными процедурами государств Содружества. СНГ определялось как объединение, не являющееся государством или надгосударственным образованием. Участники заявляли о сохранении объединённого командования стратегическими силами и единого контроля над ядерным оружием. В одном документе соседствовали отказ от прежнего общего государства и признание необходимости сохранить ответственность за важнейшие элементы его наследства. [7]

24 декабря Ельцин направил генеральному секретарю ООН письмо о продолжении Российской Федерацией членства СССР, включая место в Совете Безопасности. Текст, приведённый в исследовании юриста Иегуды Блюма, содержит также принятие полной ответственности за права и обязанности по Уставу ООН, в том числе финансовые. Ельцин просил считать письмо подтверждением полномочий всех лиц, уже представлявших СССР в органах ООН. Советский постоянный представитель Юлий Воронцов передавал документ, который обеспечивал продолжение работы делегации под новым государственным именем. [8]

Блюм описывает, как после распространения письма и при отсутствии возражений российская делегация заняла прежнее советское место. Новых полномочий Воронцов не предъявлял. [8] Эта подробность существенна для истории людей: их право говорить от имени государства сохранялось посредством изменения того, какое государство они представляли. Признанная международная роль переходила через короткую процедуру. А политическое содержание предстоящих выступлений и голосований зависело уже от новой власти, которая получала в распоряжение этот ресурс.

Для Матузова, занимавшегося практической дипломатией, за такими актами стоял вопрос, который невозможно исчерпать сменой названия. Продолжение места в международной организации сохраняло возможность действовать. Оно не содержало обещания всем прежним партнёрам проводить прежнюю политику. Право выступить, договорное обязательство и политическое намерение поддерживать конкретного союзника относятся к разным сторонам государственной работы. В кризисе эти различия становятся особенно болезненными: зарубежный собеседник может видеть знакомого дипломата и рассчитывать на прежнее отношение, хотя полномочия и задача этого дипломата уже изменились.

Имущественные вопросы также имели собственную историю. Договор от 4 декабря 1991 года о правопреемстве в отношении внешнего государственного долга и активов СССР связывал участие в обслуживании долга с правами на соответствующую долю активов. В таблице статьи 4 для РСФСР было указано 61,34 процента. Это была договорная схема распределения, а не окончательный итог всех последующих расчётов. Сам документ показывает: обсуждение долгов и собственности шло отдельным порядком ещё до декабрьского завершения союзной государственности. [9]

Здесь приходится различать передачу ведомства в оперативное управление и окончательное урегулирование собственности. Возможность руководить посольством необходима немедленно: оно принимает людей, ведёт переписку и несёт расходы. Раздел прав на имущество и финансовых обязательств требует отдельных договорённостей. Для участника дипломатической работы оба процесса происходят в одном здании, но имеют разные основания. Эта разница объясняет, почему смена флага могла занять меньше времени, чем согласование того, кому принадлежит здание, кто оплачивает его содержание и какие обязательства обеспечивают работу находящихся внутри сотрудников.

В последний день своей президентской службы Горбачёв обсуждал с Бушем прежде всего непрерывность сотрудничества и безопасность перехода. Американская запись их телефонного разговора 25 декабря 1991 года фиксирует его просьбу поддержать связи между республиками и Россию. Он сообщал о предстоящей передаче полномочий по ядерному оружию российскому президенту и заверял, что разрыва управления не произойдёт. Горбачёв говорил также о ценности накопленных отношений между руководителями. Для уходящего президента важнейшим наследством становилась возможность сохранить достигнутый уровень сотрудничества после утраты собственной должности. [10]

Буш в этой беседе выразил признательность Горбачёву, положительно оценил внимание к ядерному контролю и подтвердил намерение работать с руководителями России и других республик. Личная связь между собеседниками, по американской записи, сохранялась. [10] Однако сама возможность продолжить дружеский разговор уже не означала сохранения прежнего политического положения одного из его участников. Государственные полномочия уходили к другим людям. Добрые отношения могли помогать переходу, но не заменяли власти, от имени которой раньше заключались договорённости.

Вечером того же дня Буш обратился к американцам. Он представил завершение противостояния как победу демократии, свободы и ценностей, которые отстаивали Соединённые Штаты. Президент объявил признание независимой России, сохранение американского посольства в Москве в качестве посольства в России и поддержку российского места постоянного члена Совета Безопасности. Он связал предпринимаемые шаги с полученными заверениями о ядерной безопасности, демократии и свободном рынке. Это была публичная оценка итогов борьбы, адресованная собственному обществу, вместе с программой отношений с новыми государствами. [11]

Сопоставление двух разговоров помогало понять различие ожиданий. В телефонной беседе звучала забота о сохранении сотрудничества; в обращении к стране Буш объяснял, почему произошедшее отвечает американским интересам. [11] Горбачёв мог оценивать совместные достижения как основу нового устройства отношений, а его партнёр одновременно считать итог победой своей стороны. Эти оценки не исключали дальнейшей работы, но задавали разные представления о её исходных условиях. Из исчезновения прежнего противостояния ещё не следовало равенство возможностей влиять на то, каким станет следующий порядок.

Для людей вроде Матузова эта перемена имела вполне практическое содержание. Раньше спор с американским собеседником происходил от имени государства, которое располагало собственными партнёрами и могло опираться на их интересы. Теперь сохранение сотрудничества с Вашингтоном само становилось одной из важных задач нового руководства. Насколько далеко ради него готовы были пересматривать прежние отношения, требовалось выяснять по конкретным решениям. Одобрение, выраженное зарубежным партнёром, подтверждает прежде всего удовлетворение этого партнёра. О пользе соглашения для собственной страны приходится судить отдельно, по обязательствам и последствиям.

Нота российского МИД от 13 января 1992 года прямо уведомляла дипломатические представительства о продолжении прав и обязательств по международным договорам СССР. Российское правительство принимало функции депозитария по соответствующим многосторонним договорам; другие государства просили рассматривать Россию стороной действующих договоров вместо Союза. Текст был опубликован в «Дипломатическом вестнике». Новая власть заявляла преемственность международной договорной работы в то время, когда внутри страны проводила глубокое преобразование прежней системы. Внешняя юридическая непрерывность становилась условием возможности действовать от имени изменившегося государства. [12]

Сходились несколько разных результатов. Россия получала возможность продолжать участие в международных организациях и пользоваться прежней дипломатической сетью. За ней сохранялись обязательства, содержание которых нельзя было свободно заменить новой политической декларацией. Одновременно руководство получало возможность изменить отношение к отдельным зарубежным силам и иначе распределить имеющиеся средства. Советское наследство не исчезало целиком. Его элементы переходили в новую систему решений, где сохранение одного обязательства могло сочетаться с прекращением поддержки, на которую прежде рассчитывал другой партнёр.

Афганская история вернула этому различию человеческую остроту. Дата, назначенная Москвой и Вашингтоном в сентябре, наступила уже после прекращения существования СССР. Но согласие двух держав не обеспечило заранее работоспособной власти внутри Афганистана. Рубин связывает дальнейший перелом с изменением поведения самих участников войны: прекращение внешней помощи и ожидание ухода Наджибуллы разрушали прежнее равновесие. Правительственные и оппозиционные силы перегруппировывались, командиры искали союзников по другую сторону вчерашнего фронта. Конфликт менял устройство вместо того, чтобы завершиться. [2]

В изложении ООН события весны 1992 года имеют определённую последовательность. Подготовку широкого афганского собрания опередили политические и военные перемены в Кабуле. 16 апреля Наджибулла укрылся в помещении ООН. 24 апреля представители большинства групп сопротивления заключили Пешаварское соглашение; 28 апреля в Кабуле состоялась передача власти новому руководству. Однако уже летом насилие в столице усилилось. В августе генеральный секретарь призывал прекратить бои, а 22 августа распорядился временно эвакуировать остававшийся персонал ООН. Ожидаемое завершение войны не последовало за сменой правительства. [13]

Эти события не дают оснований объяснять всю афганскую катастрофу одним решением Москвы. Война имела собственных участников, внутренние расколы и внешние источники поддержки. Но они позволяют оценить предел переговорной конструкции: дата прекращения поставок была установлена, а жизнеспособный политический переход оставался задачей. Если судить о соглашении только по прекращению советско-американского спора, можно не заметить, что произошло с теми, ради чьего будущего оно объявлялось. Масштаб достигнутого согласия и масштаб ответственности за последствия не совпадали.

Именно здесь воспоминания Матузова переставали быть для меня только рассказом об утраченной должности. Они возвращали в историю людей, для которых каждое изменение курса имело адресата. Дипломат знал, кому придётся объяснять новое решение и кто будет жить с его результатом. Преемник государства мог продолжить договоры и одновременно существенно изменить политическое поведение. Зарубежный партнёр замечал прежде всего второе. Ему было важно, сохраняется ли реальная возможность рассчитывать на Москву, когда ситуация становится опасной, а поддержка требует расходов и принятия риска.

После возвращения в Россию Матузов обратился к контактам, возникшим во время вашингтонской службы. В воспоминаниях об Эмиратах он рассказывает о звонке знакомому дипломату и приглашении приехать обсудить возможности совместной работы. В дальнейшем возникло авиационное предприятие. По его изложению, поводом стала просьба Германа Титова помочь экипажам трёх Ан-12, оказавшихся без средств в Южной Африке. Эмиратский партнёр оплатил долги и горючее, самолёты прибыли в Дубай. Подробности этой операции известны здесь по рассказу Матузова; для его биографии важно, каким образом прежнее доверие нашло применение за пределами государственной службы. [1]

В этой истории сохранилась знакомая профессиональная последовательность. К нему обращались люди, которые рассчитывали, что он знает нужного собеседника и способен объяснить ситуацию. Он передавал просьбу тому, с кем уже существовали отношения. Обсуждение завершалось практической помощью и новым делом. Государственная должность больше не определяла весь объём его возможностей. Накопленный опыт продолжал действовать в другой среде. Это не отменяло пережитой потери: возможность применить отдельную связь в бизнесе отличается от возможности последовательно работать над внешней политикой страны.

Ещё один эпизод Матузов относит к середине 1990-х годов, когда работал во внешнеэкономическом подразделении «Стройтрансгаза». Он организовал поездку в Катар для установления деловых контактов. В его рассказе встреча с министром началась с неожиданно жёсткого обращения к российским гостям. Когда Матузов возразил, напомнив об уважении к гостю, собеседник объяснил свою резкость словами: «Вы уничтожили свою страну». Затем, по воспоминанию дипломата, говорил о прежнем уважении к Советскому Союзу. Эту резкость Матузов запомнил как неожиданное объяснение того, что исчезновение страны означало для её прежних зарубежных собеседников. [1]

Для героя эта встреча была существенна именно потому, что упрёк прозвучал со стороны, которую в Москве привыкли относить к иному политическому миру. Из его воспоминания следует: значение СССР для зарубежного собеседника могло превышать непосредственную выгоду от двустороннего сотрудничества. Само присутствие крупной самостоятельной державы расширяло пространство выбора. Так Матузов осмыслял услышанное. После распада он приезжал с конкретным деловым предложением, а его спрашивали об утрате страны, от имени которой он раньше работал.

Португальский и ближневосточный сюжеты теперь соединялись с событиями в Москве через решения об участии страны в международной борьбе. Они показывали разные способы утраты влияния. Можно ошибиться в оценке зарубежного партнёра, отказаться от прежнего курса, лишить специалиста возможности продолжать работу или изменить сам государственный центр, который принимал решения. Последствия таких действий накапливаются. При этом противная сторона тоже принимает решения, приспосабливается и использует возникшие возможности. История поражения складывается из этого взаимодействия, а ответственность её участников становится различимой в конкретных поступках.

Две линии, которые я прослеживал через Матузова, к концу 1991 года перестали быть только спором о способах проведения внешней политики. Решался вопрос о том, какие обязательства и отношения новая власть считает необходимыми для своего будущего. Международную правосубъектность, дипломатические учреждения и ряд договорных функций удалось продолжить. Общий советский политический проект прекратился. Между этими результатами оставалось пространство выбора, в котором и формировалась российская политика: какие связи восстанавливать, от каких отказываться, чьё одобрение искать и чем измерять самостоятельность.

Матузов прошёл через этот разрыв со своей профессией и памятью о прежних собеседниках. Государство, давшее ему первоначальные полномочия, исчезло. Россия унаследовала право говорить, но содержание её слов ещё определялось борьбой за направление нового курса. Следующий участок расследования начинается именно здесь: как сотрудничество с победителем холодной войны стало восприниматься частью российского руководства и какие возражения возникали внутри страны. Чтобы понять этот выбор, придётся вновь читать заявления рядом с решениями и смотреть, что происходило с людьми после того, как подписи уже были поставлены.

Источники главы

[1] Вячеслав Николаевич Матузов. Авторская рукопись воспоминаний, предоставленная для работы над книгой: «Книга_Матузов.docx». Вашингтонские переговоры по Афганистану; возвращение в Россию; разделы об Эмиратах и Катаре. Переговорный эпизод с Бессмертных не отождествляется с подписанием заявления Панкиным в сентябре 1991 года. Деловые поездки и разговор в Катаре переданы как воспоминания участника.

[2] Barnett R. Rubin. Post-Cold War State Disintegration: The Failure of International Conflict Resolution in Afghanistan. Journal of International Affairs, 1993; электронная перепубликация 18 октября 2018. Разделы After the Soviet Withdrawal, The U.S.-Soviet Dialogue of 1989–1990 и From Conflict Resolution to Ethnic Conflict. Использованы анализ переговоров после вывода войск и перегруппировки афганских сил. Открыть источник

[3] ООН. A/46/595–S/23163, 24 октября 1991. Письмо представителей США и СССР от 23 октября, приложения I–II: совместное заявление по Афганистану и комментарий от 13 сентября. С. 2–3: прекращение поставок оружия и условия политического перехода. Открыть источник

[4] Александр Яковлев. Запись беседы с государственным секретарём США Джеймсом Бейкером, 13 сентября 1991. Main Content of Conversation of Comrade A. N. Yakovlev with U.S. Secretary of State James Baker. Опубликована National Security Archive. Позиция Бейкера передана по записи советского собеседника. Открыть источник

[5] Указ Президента РСФСР от 18 декабря 1991 года № 291 «О внешнеполитической службе РСФСР». Архивная копия в Президентском центре Б. Н. Ельцина, с. 1 PDF: передача ведомства, кадровые и организационные поручения, переговоры с республиками и финансирование загранучреждений.Открыть источник

[6] Татьяна Цитова. МВС СССР передано в ведение МИД России. Коммерсантъ Власть, № 49, 23 декабря 1991. Современное событиям сообщение о действиях Кунадзе, изменении порядка согласования решений и работе союзных американистов.Открыть источник

[7] Алма-Атинская декларация от 21 декабря 1991 года. Русский текст в собрании документов Refworld УВКБ ООН. Положения о характере СНГ, стратегических силах, прекращении существования СССР и выполнении международных обязательств. Открыть источник

[8] Борис Ельцин. Письмо Генеральному секретарю ООН от 24 декабря 1991 года. Текст и порядок его передачи приведены в: Yehuda Z. Blum. Russia Takes Over the Soviet Union’s Seat at the United Nations. European Journal of International Law, 1992. Использованы содержание письма и описание продолжения представительства. Открыть источник

[9] Договор о правопреемстве в отношении внешнего государственного долга и активов Союза ССР. Москва, 4 декабря 1991, статьи 3–4. United Nations Treaty Series, vol. 2380, № I-42935, документ начинается на с. 95; французский перевод соответствующих статей на с. 116–117. Процентная доля приведена как положение первоначальной договорной схемы.Открыть источник

[10] Memorandum of Telephone Conversation, Gorbachev–Bush, December 25, 1991. Last phone call. Рассекреченная американская запись, опубликованная National Security Archive. Передача ядерных полномочий, сотрудничество республик и отношения руководителей. Открыть источник

[11] George Bush. Address to the Nation on the Commonwealth of Independent States. 25 декабря 1991, 21:00. Официальное обращение в собрании The American Presidency Project: публичная оценка окончания противостояния, признание России и поддержка её места в Совете Безопасности. Открыть источник

[12] Нота Министерства иностранных дел Российской Федерации главам дипломатических представительств от 13 января 1992 года. Дипломатический вестник, № 2–3, 31 января – 15 февраля 1992, с. 34. Перепечатка текста на CISG.info: продолжение договорных прав и обязательств и функций депозитария.Открыть источник

[13] Yearbook of the United Nations 1992. Раздел Regional questions, с. 264. Официальное изложение событий в Афганистане: убежище Наджибуллы в помещении ООН, Пешаварское соглашение, передача власти 28 апреля, продолжение боёв и эвакуация сотрудников ООН в августе.Открыть источник

Внешняя политика СССР с широко закрытыми глазами Португальское расследование и ближневосточная параллель Andy Gopnik

Andy Gopnik — Fri, 2 Oct 2026 12:58:30 +0000

Документальное расследование о португальской революции, советском влиянии и ближневосточной дипломатии. Основные события 1973–1991 годов прослежены через решения участников, дипломатические документы и личные свидетельства. Отдельные главы посвящены Калугину и формированию круга экономических реформаторов. Номера в квадратных скобках отсылают к источникам в конце книги.

1 Поручение отступить

В сентябре 1975 года из Москвы в Лиссабон отправился человек, которому поручили убедить революционера остановиться. Советский Союз поддерживал коммунистические партии, говорил о победах социализма, торжественно принимал зарубежные делегации. Теперь его представитель должен был объяснить руководителю одной из таких партий, что наступление следует ограничить. В дневнике Анатолия Черняева сохранилась запись о специальной миссии Вадима Загладина и директивах ЦК. Адресатом был Алвару Куньял, генеральный секретарь Португальской коммунистической партии. Рекомендация включала возможность отступления ради перегруппировки сил. [1]

Когда я прочитал мемуары Вячеслава Матузова, меня заинтересовало, как человек, всю жизнь занимавшийся арабским миром, объясняет расхождения внутри советской внешней политики. За привычными названиями учреждений в его рассказе стояли разные способы видеть мир. Страна, с которой работал специалист, была для него совокупностью личных отношений, языков, конфликтов и обещаний. Для руководства та же страна могла стать одним из пунктов гораздо более широких переговоров. Португальская история позволяла рассмотреть это противоречие на другом направлении, где сохранились свидетельства сразу нескольких сторон. [2]

Я начал с вопроса о посланнике. Кто поручил ему поездку? Что он должен был изменить? И какое событие последовало за вмешательством? В этих вопросах заключалась разница между удобной легендой о единственном виновнике и расследованием решения, последствия которого пережили его участников.

Загладин представлял Международный отдел ЦК КПСС. Название учреждения многое объясняет. Наряду с дипломатическими отношениями между государствами существовали отношения между партиями. Один канал шёл через посольства и министерства, другой через партийных руководителей и их сотрудников. Они могли укреплять друг друга, конкурировать за влияние или сообщать иностранному партнёру разные вещи. Смысл обещания зависел от того, кто его давал и какие возможности стояли за его словами.

Фигура посредника особенно удобна для последующего обвинения. Он видим: приехал, встретился, передал поручение. Те, кто согласовывал позицию, оставались за пределами комнаты. Однако в данном случае дневник прямо связывает миссию с директивами ЦК. Это переносит центр тяжести с личного поступка Загладина на политический выбор руководства. Его личные убеждения имеют значение, но объяснять ими весь результат означало бы освободить от ответственности тех, от чьего имени он действовал.

Уже первая запись оставляла неприятное для любого простого сюжета обстоятельство. Черняев считал расчёт коммунистов на приход к власти через военных провалившимся. Значит, совет об отступлении мог одновременно служить спасению партии и ограничению революции. У этих целей могли быть одни и те же немедленные действия, но разные исторические последствия. Необходимо было восстановить момент, когда ещё оставался выбор, и понять, кому казалось, что выбор уже исчез. [1]

Обвинение в предательстве обычно предполагает нарушенное обязательство. В политике обязательство далеко не всегда имеет форму договора. Оно возникает из многолетней поддержки, совместной борьбы, публичного признания, языка солидарности. Люди рискуют, исходя из того, что считают обещанным. Позднее выясняется, что покровитель понимал свои слова значительно уже. Тот, кто ожидал помощи, переживает это как отказ от него. Тот, кто помощь ограничил, называет решение ответственностью за более широкий мир.

История Португалии позволяет проследить такую ситуацию почти по шагам. В ней есть армия, уставшая от колониальной войны, партии с разным опытом сопротивления, западные правительства, советские руководители, банки, профсоюзы и военные базы. Ни одна из этих сил не была всесильна. Именно поэтому личные решения имели значение. Когда исход заранее обеспечен, посредники лишь оформляют результат. Когда исход открыт, неверная оценка, своевременная поддержка или отказ от неё меняют расчёты всех участников.

Расследование вывело меня к трём вопросам. Что именно потеряла Москва в Португалии? Что приобрели её соперники? И почему геополитическое поражение одной стороны не обязательно было поражением общества, на территории которого происходила борьба? Ответы требовали отделить судьбу страны от судьбы конкретной партии, а партийную победу от способности великой державы определять решения союзника.

Португалия оказалась связана с Ближним Востоком гораздо теснее, чем подсказывала карта. Через её территорию проходило военное снабжение Израиля. Её революцию обсуждали в тех же кабинетах, где решали вопрос о советском участии в арабо-израильском урегулировании. А распад португальской империи создал африканское поле борьбы, на котором Москва в тот же самый год действовала совершенно иначе. Из этого сочетания выросла история о пределах советского влияния и о людях, которые эти пределы определяли.

2 Империя истощает собственную армию

Португальская революция началась внутри вооружённых сил государства, десятилетиями сохранявшего авторитарный порядок. Режим Estado Novo связывал собственную устойчивость с сохранением заморской империи. Войны в Африке требовали людей, денег и времени. Армия несла на себе обязанность удерживать политическую конструкцию, которую руководство представляло естественной и постоянной. У офицеров появлялась возможность сравнить официальное объяснение войны с тем, что они видели на службе. [3]

Это сравнение разрушительно для любой системы, которая запрещает обсуждать свои основные предпосылки. Военные могут спорить о снабжении, тактике и кадровых назначениях, не затрагивая целей государства. Но затянувшаяся война постепенно возвращает их к вопросу, ради чего требуется новая операция. Если ответ повторяет вчерашние формулы, а победа не приближается, профессиональная критика превращается в политическую.

Антониу де Спинола, генерал с опытом службы в Африке, публично обозначил необходимость политического выхода из колониального тупика. Для противников режима его позиция была важна ещё и потому, что исходила изнутри военной иерархии. Однако признание бесперспективности прежнего курса не означало согласия всех его критиков о будущем. Одни стремились изменить форму связи с заморскими территориями, другие принимали необходимость их независимости. Одни хотели ограниченной перестройки государства, другие видели возможность общественного переворота. [4]

Военный союз против действующего руководства обычно шире союза за конкретное будущее. До победы его участникам помогает неопределённость. Каждый может предполагать, что после устранения препятствия страна пойдёт по близкому ему пути. После победы эта неопределённость становится источником борьбы. Согласие свергнуть правительство не содержит готового ответа на вопросы собственности, колоний, партий и внешних союзов.

25 апреля 1974 года Движение вооружённых сил положило конец режиму. Началось освобождение политического пространства, которое прежняя власть удерживала под контролем. За армейским выступлением последовала общественная мобилизация. Появились организации и требования, которые офицеры могли поддерживать, но не могли полностью направлять. Политические заключённые, возвращавшиеся эмигранты, рабочие коллективы и жители колоний входили в новую эпоху с разными ожиданиями. [3]

Поэтому формула о стране, готовой стать социалистической, нуждается в точном содержании. Готовность к переменам была очевидной; единый утверждённый проект этих перемен отсутствовал. Слово «социализм» объединяло людей, которые по-разному понимали его учреждения и международные связи. Оно могло означать национализацию крупной собственности, рабочее участие, независимость от прежней олигархии, парламентскую социальную демократию или революционную власть. Общий словарь позволял создавать коалиции раньше, чем выяснялись расхождения.

Соединённые Штаты первоначально оценивали переворот через вопрос об устойчивости союзника и судьбе африканских территорий. В докладе Киссинджера президенту Никсону сразу после апрельских событий причиной кризиса названы африканская политика Лиссабона и вызванные ею разногласия в армии. Внимание к колониям было закономерным: политическое изменение в небольшой европейской стране затрагивало огромные пространства, где действовали освободительные движения и интересы других держав. [5]

Здесь появляется первая причинная связь, важная для всей книги. Имперское перенапряжение меняет метрополию через людей, которым поручено обеспечивать её силу. Офицер возвращается с войны носителем опыта, не совпадающего с языком официальной политики. Чтобы оценить его действия, недостаточно назвать его левым или правым. Нужно понять, какую практическую задачу он считает больше неразрешимой и какое политическое изменение предлагает вместо бесконечного продолжения войны.

Советские специалисты, работавшие с национально-освободительными движениями, могли видеть в происходящем подтверждение исторической закономерности. Западные руководители видели угрозу безопасности. Для португальского общества речь шла о возможности перестать жить внутри системы, для которой сохранение империи оправдывало внутреннюю несвободу. Один и тот же день включался в три разных рассказа. Позднейшие конфликты во многом возникли из попыток каждого участника сделать свой рассказ обязательным для остальных.

3 Куньял и Соареш приходят разными дорогами

Алвару Куньял и Мариу Соареш представляли две линии португальской левой политики. Обоих сформировало сопротивление авторитарному режиму. Но их политические ресурсы и международные связи отличались. Коммунистическая партия обладала опытом подпольной организации и прочными отношениями с советским миром. Социалисты строили связи с западноевропейскими партиями и фондами. После революции эти различия превратились в конкурирующие способы организации влияния.

История социалистов показывает, как создаются сети, которые позднее выглядят возникшими мгновенно. 19 апреля 1973 года португальская Социалистическая партия была учреждена в западногерманском Бад-Мюнстерайфеле при поддержке Фонда Фридриха Эберта. Её предшественница, Португальское социалистическое действие, уже поддерживала контакты с германскими социал-демократами. Фонд помогал культурным и исследовательским инициативам, прессе и обучению. На решающем заседании за преобразование движения в партию проголосовали двадцать делегатов, против семь. [4]

В этой истории важна сотрудница фонда Эльке Эстерс, занимавшаяся проектами, связанными с Пиренейским полуостровом. Взаимодействие строилось через конкретных организаторов, переписку и подготовку встреч. Соареш не получил сразу безусловного признания всех влиятельных западных политиков. Поддержка складывалась постепенно, а отношения фонда с португальцами развивались быстрее, чем готовность партийного руководства ФРГ придать им высокий статус. [4]

Политическое влияние редко начинается с крупного государственного решения. Чаще оно накапливается в инфраструктуре: кто предоставляет помещение, оплачивает поездку, знакомит с редактором, помогает подготовить программу, принимает человека всерьёз до того, как он получает должность. После перемены режима эта инфраструктура становится преимуществом. На месте вчерашней оппозиции возникает потенциальное правительство, а старые связи позволяют немедленно открыть ему двери.

Считать такие отношения доказательством чужого управления было бы слишком просто. Поддержка расширяет возможности политика, но не уничтожает его собственную волю. Соарешу были нужны международные союзники для португальского проекта. Его союзникам был нужен португальский партнёр для европейского порядка. Их интересы пересекались достаточно широко, чтобы сотрудничество стало устойчивым. При этом ни одна сторона не была обязана разделять каждую цель другой.

Для Куньяла международная солидарность имела другую историю и другую символическую силу. Советский Союз представлял государство, которое признавало его борьбу задолго до легализации партии. Возникала естественная надежда, что в решающий момент накопленная верность будет иметь практическую цену. Однако длительность отношений сама по себе не определяла объём поддержки. Москва должна была решить, насколько португальская победа важна в сравнении с другими интересами.

В марте 1975 года Вилли Брандт обсуждал с Фордом и Киссинджером помощь португальским социалистам. Он сообщал о поддержке со стороны европейцев и предлагал развивать контакты с военными. Брандт рассчитывал на превосходство социалистов над коммунистами на свободных выборах. Американские собеседники смотрели на ту же ситуацию через риски для НАТО и возможность коммунистического усиления. [6]

Взаимодействие здесь складывалось между политиками разных убеждений. Социал-демократ Брандт и консервативная американская администрация могли поддерживать одну сторону португальской борьбы, не становясь единой идеологической командой. Именно такое сотрудничество особенно результативно: каждый участник работает со своей аудиторией и открывает партнёру те двери, к которым другой не имеет доступа.

У Москвы существовало собственное преимущество в отношениях с коммунистами. Но преимущество превращается в результат лишь при условии правильного понимания страны. Подпольная дисциплина не даёт автоматического большинства на выборах. Международный престиж лидера не заменяет коалицию внутри общества. Советский авторитет может усиливать партию среди одних избирателей и вызывать опасения у других. Для внешнего покровителя здесь начинается самая трудная работа: поддерживать партнёра, не делая его заложником собственной репутации.

Португальская борьба поэтому была одновременно спором о будущем и соревнованием политических инфраструктур. Одна сеть была сильна опытом сопротивления и идеологической верностью. Другая открывала путь к западноевропейским учреждениям, финансированию и признанию. Их столкновение нельзя понять только через речи лидеров. Нужно видеть, какие возможности становились доступными за каждой речью и каких обязательств ожидали от того, кто этими возможностями воспользуется.

4 Киссинджер выбирает посла

18 октября 1974 года в Белом доме обсуждали Португалию. Президентом США уже был Джеральд Форд. Генри Киссинджер, совмещавший тогда руководство Государственным департаментом с работой советника президента по национальной безопасности, предложил историческую аналогию: складывается положение, напоминающее судьбу Керенского. В его представлении организованные коммунисты могли воспользоваться слабостью умеренных. Соареш казался ему недостаточно сильным, а португальская армия отличалась от привычного правого военного союзника. В том же разговоре Киссинджер предложил направить в Лиссабон Фрэнка Карлуччи. Форд согласился. [7]

Так дипломатическое назначение стало частью борьбы за исход революции. Послу предстояло выяснить, какие силы ещё способны изменить направление событий, и добиваться поддержки для них. В последующих документах Карлуччи появляется человеком, который отстаивает перед собственным начальником более конкретное представление о стране. Он не разделял коммунистический проект. Но считал, что противопоставить ему следует жизнеспособную местную коалицию, а не любую силу, достаточно громко обещающую победу над коммунистами.

Исторические аналогии способны помогать руководителю и одновременно ослеплять его. Если Соареш заранее определён как Керенский, его поражение становится ожидаемым. Если революция заранее повторяет российскую, почти всякое колебание умеренных подтверждает прогноз. Посол, наблюдающий повседневную борьбу, вынужден спорить уже не только о фактах. Ему приходится оспаривать историю, в которую начальник эти факты поместил.

Для нашего расследования это важная симметрия. В советском аппарате информацию о Португалии могли пропускать через уверенность в силе братской партии. В американском руководстве её могли пропускать через страх повторения большевистской победы. Противоположные идеологические ожидания создавали сходную профессиональную опасность: страна превращалась в иллюстрацию заранее известного сценария.

Карлуччи работал в условиях, когда слишком тесное публичное объятие могло повредить поддерживаемому политику. Португальская революция была связана с освобождением от прежних зависимостей. Политик, выглядевший исполнителем внешнего приказа, рисковал потерять самостоятельную легитимность. Поэтому помощь должна была одновременно существовать и не заслонять внутреннюю основу движения. Это противоречие сопровождало практически каждое решение о поддержке.

На одном из совещаний летом 1975 года Карлуччи предупреждал об опасности правой реакции. Возвращение дискредитированных фигур или новая неудачная попытка переворота могли снова усилить левых, как уже произошло после марта. Киссинджер требовал инициативы и готовности рисковать. При этом он тоже оговаривал необходимость избежать повторения мартовского провала. Разногласие касалось того, какая степень риска поможет добиться цели, а какая уничтожит доступные возможности. [8]

Здесь дипломатия выходит из мира корректных формулировок. Между послом и руководителем возникает спор о людях: кто способен победить, кто только обещает, кого поддержка извне укрепит, а кого погубит. Ошибка может иметь противоположный задуманному результат. Ставка на слишком правого союзника способна убедить умеренных, что революция находится под угрозой возвращения старого порядка. Тогда они снова окажутся рядом с коммунистами.

Карлуччи видел возможность в офицерах, которые хотели остановить радикализацию, сохраняя достижения апреля. Такой партнёр был сложнее для идеологического описания, чем открытый противник левых. Он мог поддерживать национализацию, отвергать прежнюю диктатуру и одновременно противостоять коммунистическому доминированию. Для Вашингтона требовалась способность сотрудничать с человеком, чья внутренняя программа не совпадала с американскими предпочтениями.

В этом заключался один из практических секретов западной политики в португальском кризисе. Сдержать советское влияние можно было через силы, которые сами называли себя социалистическими. Победа над коммунистическим проектом не требовала немедленного восстановления дореволюционного социального порядка. Стратегическая цель допускала гибкость в выборе внутренних союзников. Успех зависел от умения различать социализм как язык общественного переустройства и ориентацию государства на СССР.

Киссинджер не всегда принимал это различие спокойно. Его интересовали последствия для других стран НАТО, где участие коммунистов в правительстве могло стать прецедентом. Карлуччи приходилось удерживать внимание на португальской конкретике. Их спор делает историю содержательнее рассказа о едином западном плане: план уточнялся в столкновении оценок, а дипломат на месте пытался изменить представления центра.

5 Выборы и революционная власть

Революция открыла политическое пространство, но не установила единственный источник полномочий. Военные свергли режим и считали себя гарантом преобразований. Партии готовились получить мандат избирателей. Рабочие организации ссылались на участие в общественной борьбе. Все эти основания могли быть убедительными для своих носителей. Конфликт начинался там, где они давали разные ответы на вопрос, кто вправе принять окончательное решение.

Весной 1975 года Соединённые Штаты рассматривали несколько возможных траекторий. В мартовском аналитическом документе допускалась прозападная внешняя политика при сильно социалистической внутренней программе. Другим вариантом был радикальный националистический военный режим, подобный некоторым государствам вне европейских блоков. Третьим была ориентация на советский лагерь. Аналитики не считали исход закрытым. [9]

Различие этих вариантов позволяет понять, почему борьба шла внутри левого пространства. Офицер мог желать социальной справедливости, экономической независимости и разрыва с колониальным прошлым, не желая подчинять страну коммунистической партии. Социалист мог поддерживать преобразование собственности и одновременно защищать право избирателей сменить правительство. Коммунист мог считать, что формальная процедура сама по себе не гарантирует сохранения революционных приобретений.

25 апреля 1975 года, в первую годовщину революции, состоялись выборы в Учредительное собрание. Социалисты получили 37,87 процента голосов и 116 мест. Коммунисты получили 12,46 процента и 30 мест. Народно-демократическая партия стала второй по числу депутатов. Высокая явка показывала, что общество воспользовалось открывшейся возможностью выразить политический выбор. [10]

Выборы не разрешили спор автоматически. Учредительное собрание должно было подготовить конституцию, а не просто заменить всю революционную систему власти. Военные сохраняли самостоятельное положение. Поэтому результат голосования стал новым ресурсом в уже существовавшем конфликте. Социалисты получили возможность утверждать, что их общественная опора шире, чем у коммунистов. Радикалы могли отвечать, что задачи революции не исчерпываются соотношением партийных голосов.

Для внешнего наблюдателя здесь скрывалась опасная ошибка. Наличие у партии сильных позиций в профсоюзах, прессе или военных структурах могло создавать впечатление контроля над обществом. Но каждый такой ресурс действует в собственных границах. Газета убеждает не всех читателей. Профсоюз представляет работников конкретной отрасли. Офицер командует подразделением, пока подчинённые признают его приказы. Складывать эти ресурсы в одну сумму и называть её большинством нельзя.

В обратную сторону ошибка столь же возможна. Электоральное преимущество не означает, что противник лишён способности блокировать решения или мобилизовать улицу. Государство в переходный период обладает неодинаковой прочностью в разных местах. В одном городе решающим оказывается местный военный командир, в другом профсоюз, в третьем церковная организация или муниципальная сеть. Общенациональный результат требует превращения разнородной поддержки в работающие институты.

Спор о революционной и избирательной легитимности сделал Португалию особенно чувствительной к внешней поддержке. Иностранное признание могло укрепить одну из внутренних версий законности. Экономическая помощь позволяла правительству доказать свою состоятельность. Обещание военной поддержки влияло на расчёты офицеров. Даже официальная встреча за рубежом становилась аргументом в домашней борьбе.

Но поддержка не могла снять основное противоречие. Если партия не обладала большинством, перед ней стоял выбор между расширением коалиции и опорой на иные центры власти. Первый путь требовал компромиссов, второй увеличивал риск столкновения. Компромисс мог восприниматься как отказ от цели. Столкновение могло уничтожить достижения, ради которых цель ставилась. Именно в этой точке политический лидер принимает решение, которое сторонники затем десятилетиями называют либо мудростью, либо изменой.

Португальский опыт полезен для анализа ближневосточных государств потому, что там тоже часто сталкивались разные основания власти: армия, партия, общественные движения, религиозный авторитет, выборы. Внешний партнёр, поддерживающий один центр, легко переоценивает его способность представлять целое. Он может выиграть доступ к руководителю и потерять понимание общества. Геополитическое поражение начинается задолго до разрыва отношений, когда такое несоответствие становится привычным.

6 Москва между партией и государством

В советской политике Португалия существовала сразу в нескольких измерениях. Для партийного аппарата это была страна, где действовала близкая коммунистическая организация. Для дипломатии это было государство, с которым после революции открывались новые отношения. Для руководства СССР это был участок европейского равновесия, связанный с отношениями с США и другими западными странами. Каждое измерение требовало своего языка и своей оценки риска.

Португальский посол в Москве Мариу Невеш фиксировал различия между советскими сигналами. Согласно опубликованному изложению его переписки, 1 апреля 1975 года Андрей Громыко заверял его в отсутствии намерения вмешиваться во внутренние дела Португалии. Министр выражал симпатию социалистическим преобразованиям, но отделял её от права решать за португальцев. В июне Алексей Шитиков, председатель Совета Союза Верховного Совета СССР, говорил португальским собеседникам о готовности к помощи гораздо более решительно. [11]

Иностранный дипломат вынужден был определить, какая из этих интонаций ближе к реальному решению. Государство может позволить себе несколько тонов, но его партнёр нуждается в одном ответе. Можно ли рассчитывать на помощь? В каком объёме? Кто уполномочен её обещать? Если каждый разговор оставляет разные впечатления, политика становится зависимой от интерпретации.

Советская система располагала множеством каналов общения. Их наличие расширяло информацию и позволяло поддерживать отношения с силами, не представленными в официальном правительстве. Одновременно оно создавало возможность аппаратной конкуренции. Сотрудник мог лучше знать конкретную партию, чем положение всей страны. Министерство могло точнее оценивать государственные отношения, но недооценивать общественный процесс. Руководителю предстояло соединить эти сведения, а не просто выбрать наиболее удобный доклад.

Проблема особенно остра, когда иностранный партнёр заинтересован представить собственные возможности в выгодном свете. Он может говорить правду о поддержке в отдельных структурах и при этом создавать ложное впечатление о готовности страны следовать за ним. Для специалиста дружеское доверие не отменяет обязанности проверять. Но критический доклад способен выглядеть недостатком солидарности. Аппарат начинает поощрять повторение уверенных оценок, потому что они лучше согласуются с желаемым будущим.

В дневниковом объяснении Черняева именно такое искажение сопровождало португальское направление. Его обвинение адресовано механизму передачи сведений: информация от партнёров поднималась наверх без достаточного самостоятельного анализа. Руководство получало удобную картину, затем сталкивалось с реальностью, и исправление курса приходилось осуществлять уже в условиях ухудшения положения. [1]

Неполная информация и сознательное ограничение поддержки могли действовать одновременно. Одно объясняет, почему неверно оценили возможности. Другое объясняет, почему после обнаружения ошибки не стали платить любую цену за их восстановление. Между этими решениями лежит важная граница ответственности. Не заметить изменение обстановки и решить не вмешиваться после его обнаружения представляют разные политические действия.

Общая заинтересованность в разрядке также не означала полной остановки соперничества. Государства продолжали бороться за влияние, но старались определять его допустимые формы. Для одной стороны поддержка дружественной партии выглядела законной солидарностью. Для другой она могла стать попыткой изменить стратегический баланс. Чем выше значение территории, тем быстрее местный конфликт переходил в разговор о взаимоотношениях великих держав.

Португалия была членом НАТО. Поэтому её возможный поворот имел значение, превышавшее размер экономики или численность населения. Смена внешней ориентации затрагивала принцип устойчивости западного союза. Москва могла видеть в этом возможность, но должна была учитывать реакцию противника. Политика начиналась с оценки того, что СССР действительно готов сделать в случае резкого обострения, а не с декларации о желательности социалистического исхода.

С точки зрения португальских коммунистов такая осторожность могла казаться несоразмерной открывшемуся шансу. С точки зрения советского руководителя шанс мог выглядеть недостаточно надёжным, чтобы ставить на него более широкие отношения. Это реальное расхождение интересов покровителя и партнёра. Одинаковые политические формулы долго скрывают его, но кризис вынуждает назвать цену, которую каждая сторона готова заплатить.

7 Жаркое лето и офицеры девяти

К лету 1975 года единство победителей апреля стало распадаться. В правительстве, вооружённых силах и общественных организациях накапливались конфликты, которые уже невозможно было прикрыть общими лозунгами. Вашку Гонсалвиш, глава нескольких временных правительств, связывался с радикальным направлением преобразований. Противники его курса искали опору среди офицеров, не желавших возвращения прежнего режима, но отвергавших дальнейшее движение к коммунистическому доминированию.

В августе заявила о себе «Группа девяти». Одним из её главных представителей был Эрнешту Мелу Антуниш. Эти военные отстаивали собственное понимание революции и социализма. Их появление разрушало простое деление на революционеров и сторонников старого порядка. Умеренность в вопросе политической власти могла сочетаться с далеко идущими социальными целями. Позднее именно это позволило создать более широкую коалицию против радикального крыла. [12]

Такое положение дел трудно воспринимать стороннему покровителю. Он предпочитает союзника с ясной идентичностью и надёжной дисциплиной. Но в революционной стране политический вес часто принадлежит людям, меняющим позицию в зависимости от поведения остальных. Их переходы могут выглядеть непоследовательностью, хотя иногда выражают устойчивое нежелание отдавать всё влияние одной группе.

12 августа Карлуччи сообщал Киссинджеру, что умеренные начинают собираться вместе. Он связывал надежду с Антунишем и поддержкой Соареша. По оценке посла, коммунисты переигрывали собственные возможности, вызывая раздражение даже среди части военных. Киссинджер хотел понять, к какому результату приведёт эта перегруппировка. Между общим улучшением положения и сменой власти лежала дистанция, которую дипломат должен был объяснить. [8]

Состав коалиции важнее её публичной численности. Чтобы отстранить главу правительства, недостаточно собрать недовольных. Нужно предложить приемлемую замену, убедить президента, обеспечить подчинение военных и снизить страх перед реваншем старых сил. Если хотя бы одна группа уверена, что после победы станет следующей жертвой, она может отказаться от союза в последний момент.

Именно поэтому фигура Мелу Антуниша приобретает значение, превышающее его должность. Он мог говорить с западными дипломатами и одновременно оставаться участником апрельского движения. Для радикалов это делало его опасным соперником: его трудно было убедительно представить простым наследником диктатуры. Для западных партнёров это делало его полезным, хотя и неудобным союзником. Он обладал собственной программой и не обязан был принимать наиболее жёсткую антикоммунистическую линию.

Президент Франсишку да Кошта Гомиш также находился между центрами силы. Его задача состояла в сохранении управляемости государства и вооружённых сил. Из этого положения возникала политика балансирования, которую разные собеседники могли воспринимать как слабость или двусмысленность. Но в условиях, когда прямое столкновение угрожало разрушить государственную власть, способность удерживать контакт с противниками сама становилась ресурсом.

Революционная динамика тем временем уменьшала пространство компромисса. Каждая уступка одной стороне повышала подозрения другой. Военные назначения, контроль над средствами информации, трудовые конфликты и земельные захваты приобретали значение сигналов о будущем устройстве страны. Даже локальный спор начинал восприниматься как проба сил перед общим столкновением.

В такой обстановке иностранная поддержка воздействует не только через материальные поставки. Она меняет оценку вероятности поражения. Политик, уверенный, что в критический момент его поддержат, может занять более твёрдую позицию. Его противник, узнав об этом, либо отступает, либо ускоряет действия, пока положение не стало ещё хуже. Обещание способно запускать цепь решений раньше, чем появляется первый реальный груз помощи.

Летом и осенью 1975 года революция поэтому стала соревнованием не только сил, но и ожиданий. Кто увереннее говорил о будущем, кто имел доступ к президенту, кто мог рассчитывать на зарубежные правительства, кто понимал настроение подразделений, тот получал преимущество. Москва должна была оценивать именно эту изменчивую среду. Разовая поездка эмиссара входила в неё уже после месяцев внутренних конфликтов.

8 Две столицы и один сентябрь

Сентябрьские документы позволяют сопоставить действия сторон почти одновременно. В Москве Черняев отмечал миссию Загладина с советом Куньялу ограничить наступление. В Вашингтоне обсуждали, как поддерживать некоммунистические силы, если португальский кризис перейдёт в гражданскую войну. Само сопоставление дат не доказывает согласованности действий. Оно показывает, в каких разных направлениях готовились использовать свои возможности две державы.

На совещании 15 сентября Киссинджер говорил о готовности помочь военным оборудованием при необходимости. Карлуччи считал вероятность гражданской войны уменьшившейся, но обсуждение продолжалось. Соареш, по словам посла, не хотел лично связываться с американским финансированием и рассчитывал на европейских друзей. Британская, французская и германская позиции также не были одинаковыми. [13]

Эта запись позволяет различить намерение, предложение и осуществлённую помощь. В политическом расследовании их часто сливают, получая впечатляющую, но неверную картину. Возможность обсуждалась; из этого ещё не следует, что соответствующая операция была проведена. Предложение было сделано; из этого ещё не следует, что адресат его принял. Но само предложение могло изменить поведение, даже оставаясь неиспользованным.

9 октября заместитель помощника государственного секретаря Джеймс Лоуэнстайн докладывал Киссинджеру о программе политических действий. В письме отмечено, что социалисты пока не воспользовались предложением помощи. Предложение группе Антуниша также не было принято, за исключением обращения по вопросу беженцев. В качестве возможной причины осторожности Соареша упоминалась газетная публикация, делавшая американское участие политически чувствительным. [14]

Такая бумага неудобна для рассказа о полностью управляемых извне исполнителях. Местные политики оценивали цену помощи и могли отказываться. Они стремились использовать международные связи, сохраняя пространство самостоятельности. Внешний покровитель располагал ресурсами, но не мог автоматически превратить их в желаемое решение.

На советской стороне аналогичная проблема проявлялась иначе. Рекомендация отступить не могла сама по себе заменить расчёт Куньяла. Партия должна была учитывать собственные структуры, отношения с военными и опасность раскола сторонников. Если бы лидер считал вооружённую победу близкой и обеспеченной, совет Москвы мог оказаться недостаточным. Если он уже видел угрозу разгрома, тот же совет совпадал с его интересом сохранить организацию.

Отсюда возникает точная формулировка роли эмиссара. Загладин мог усиливать одну из линий внутри выбора, который португальское руководство делало само. Подтверждение этой роли требует сопоставления советского поручения с решениями партии, а не только с общим последующим исходом. Между рекомендацией и ноябрьским переломом прошло время, наполненное собственными действиями португальских участников.

В политической памяти эта дистанция сокращается. После поражения возникает соблазн найти момент, когда всё было утрачено. Такой момент даёт драматическую ясность и позволяет сохранить веру в первоначальную возможность победы. Но причинная история обычно устроена иначе. Положение ухудшается в нескольких местах, затем одно решение делает накопленную слабость видимой.

Для оценки советского курса особенно важно, что ограничение поддержки не означало прекращения отношений с Португалией. Государственная дипломатия продолжала работать с её руководством. Москва могла считать сохранение нормальных межгосударственных связей приемлемым результатом даже тогда, когда возможности коммунистического проекта сокращались. Для партии и для государства это были разные шкалы успеха.

Именно здесь рождается чувство оставленности, которое часто переживают иностранные союзники великих держав. Они обнаруживают, что их политическая судьба не совпадает с минимально приемлемым результатом покровителя. Государство может сохранить посольство, торговлю и дипломатический доступ после поражения близкого движения. Люди внутри движения при этом теряют должности, влияние, иногда свободу. Внешняя политика продолжает существовать, но её человеческая цена распределяется неравномерно.

9 Ноябрь без гражданской войны

25 ноября 1975 года кризис перешёл в открытое военное столкновение. Победа умеренного командования изменила соотношение сил внутри вооружённых сил и завершила период, когда радикальное крыло могло претендовать на определение общего направления революции. Но объяснения произошедшего сразу разошлись. Для одних это было предотвращение захвата власти. Для других, удар по революционным завоеваниям. [3]

Телевизионный архив RTP сохраняет обращение президента Кошты Гомиша, датированное 26 ноября. Он сообщал о событиях и введении частичного осадного положения в Лиссабонском военном округе. При нём находились премьер-министр Жозе Пиньейру де Азеведу и члены Совета революции. Даже описание этой записи показывает, насколько важным было публичное предъявление действующей государственной власти после неопределённости и борьбы приказов. [15]

Для политического лидера в такой момент язык имеет практическое значение. Назвать противника мятежником означает потребовать от колеблющихся подчинения законному командованию. Назвать его защитником революции означает представить подавление как измену исходной цели. От выбора слов зависят приказы, поведение населения и международная реакция. Поэтому позднейшие названия событий часто сохраняют следы самой борьбы.

Куньял объяснял позицию партии иначе, чем её противники. В интервью газете O Jornal он отрицал участие ПКП в плане захвата власти и утверждал, что партия противостояла силовым решениям и гражданской войне. Он допускал индивидуальные проявления солидарности коммунистов с выступившими военными, но отделял их от линии руководства. Отказ переносить военный конфликт в массовое восстание он представлял как средство избежать кровопролития. [16]

Это свидетельство заинтересованного участника. Его ценность состоит не в том, что оно автоматически отменяет обвинения противников. Оно фиксирует публично принятую ответственность за сдерживание своих сторонников. Лидер не объяснял исход только чужим предательством. Он защищал собственный выбор: сохранить политическую борьбу и не допустить её перехода в войну, которую партия могла не выиграть.

7 декабря на митинге в Кампу-Пекену Куньял описывал ноябрь как трагическое столкновение военных, которые могли договориться. Он говорил о поражении левого военного крыла, арестах и отстранениях, но продолжал призывать к сближению разных течений Движения вооружённых сил. Его речь оставляла революционную цель в силе, изменяя непосредственную форму борьбы. [17]

Для сторонника немедленного наступления это могло выглядеть уступкой. Для руководителя организации сохранение партии и легального присутствия могло быть главным достижимым результатом. История революций постоянно возвращается к такому расхождению. Те, кто готов рискнуть всем, оценивают отказ от риска как недостаток воли. Те, кто отвечает за людей и продолжение работы, оценивают возможность полного разгрома иначе.

Мелу Антуниш после кризиса выступал против исключения коммунистов из политической жизни. В позднем рассказе Куньяла его телевизионное заявление 26 ноября признаётся важным для защиты демократии. Это обстоятельство усложняет образ победившей стороны: противники коммунистического доминирования могли одновременно защищать право коммунистов оставаться законной силой. [18]

Для Португалии такой исход имел принципиальное значение. Поражение одного проекта не переросло в уничтожение всех его носителей. Соперники продолжили существовать в общей политической системе. Это не отменяло давления, потерь и конфликтов, но меняло горизонт дальнейшей борьбы. Возможность добиваться влияния через выборы и общественные организации сохраняла пространство, которого не было при прежней диктатуре.

Советское геополитическое ожидание и португальский общественный результат здесь окончательно расходятся. Если мерой успеха считать переход страны в советскую орбиту, Москва не добилась такого исхода. Если мерой считать прекращение авторитарного режима и сохранение политических свобод, история выглядит иначе. Расследование должно удерживать обе шкалы. Великая держава не обладает исключительным правом определять, что является победой для чужого общества.

10 Телеграмма победителя

5 декабря 1975 года Карлуччи отправил в Вашингтон телеграмму о разговоре с Мелу Антунишем. Португальский министр сообщил, что в критический момент его сторона помнила об обещании Киссинджера помочь. Посол понял это как ожидание возможной военной поддержки. Он также упомянул оказанную помощь министру внутренних дел и другую просьбу об оборудовании, которую американцы отклонили. В заключении Карлуччи оценил американскую поддержку как фактор, повлиявший на решимость португальского правительства. [19]

Этот документ важен своей конкретностью. В нём есть участник, время, содержание разговора и оценка результата. Посол не просто утверждает, что США находились на стороне победителей. Он объясняет предполагаемый механизм воздействия: знание о внешней поддержке позволяло действовать увереннее в момент, когда последствия не были ясны.

При этом необходимо сохранить различие между словами Антуниша и выводом Карлуччи. Министр сообщил об ожидании помощи. Посол заключил, что без этого правительство могло бы проявить меньше решимости. Вторая часть представляет профессиональную оценку дипломата, заинтересованного показать полезность своей работы. Она убедительна как объяснение одного фактора, но не позволяет приписать американцам единоличное авторство исхода.

У победителей тоже существует собственная политика памяти. После успешной операции каждый участник склонен подчёркивать свой вклад. Разведка вспоминает связи, дипломат переговоры, политик решение, военные исполнение. Общество позднее получает несколько историй об одном успехе. Сопоставление таких историй помогает увидеть разделение труда и одновременно ограничивает притязания любого одного автора.

В португальском случае американская поддержка взаимодействовала с внутренними силами, которые имели собственные причины действовать. Антуниш и его союзники не нуждались в иностранном объяснении всех своих разногласий с радикалами. Им требовалась уверенность, что победа не оставит страну в изоляции и что возможная эскалация не встретит полного безразличия Запада. Внешний ресурс укреплял существовавшую волю, а не создавал её из ничего.

Эта телеграмма позволяет точнее поставить вопрос о советском поражении. В решающий период одна сторона сообщала своему партнёру о границах поддержки и необходимости осторожности. Другая сторона давала противникам этого партнёра основание рассчитывать на помощь. Такое различие могло влиять на психологию решений. Но результат зависел также от того, чья коалиция была шире, чьи военные структуры сохраняли подчинение и кто смог представить собственные действия как восстановление управляемости.

Поражение в борьбе за влияние не всегда выглядит как отступление армии или разрыв договора. Оно может состоять в том, что партнёр перестаёт ожидать от тебя решающего участия, а соперник начинает рассчитывать на другого покровителя. Карта формально остаётся прежней. Посольства продолжают работу. Изменяется распределение доверия к обещаниям.

Именно это распределение трудно восстановить по официальным коммюнике. Они перечисляют встречи и общие принципы, но редко показывают, кто в момент опасности ожидал поддержки и на каком основании. Закрытая телеграмма приближает исследователя к такой истории. Она не даёт доступа к каждому внутреннему решению, однако позволяет связать дипломатическое слово с поведением конкретного участника.

Для ближневосточной параллели это ключевой механизм. Вооружения, кредиты и советники приобретают политический смысл через ожидание, что партнёр останется рядом при изменении обстоятельств. Если это ожидание исчезает, даже большие прежние вложения не обеспечивают влияния. И наоборот, ограниченное обещание, данное в нужный момент и признанное достоверным, может оказаться весомее многолетнего ритуального выражения солидарности.

11 Азорские острова и война на Ближнем Востоке

В октябре 1973 года, за полгода до португальской революции, стратегическое значение Лиссабона проявилось в срочной американской телеграмме. Государственный департамент поручал своему представительству обратиться к португальскому руководству по поводу базы Лажеш. США намеревались использовать её для перелётов с военной помощью Израилю. Требовались дозаправка и смена экипажей. В документе фигурировало от десяти до двадцати рейсов в день. Начать полёты хотели немедленно. [20]

Лажеш расположена на острове Терсейра в Азорском архипелаге. География превращала португальскую территорию в часть маршрута, соединявшего американские ресурсы с ближневосточным театром войны. Для страны это означало одновременно влияние и уязвимость. Возможность разрешить использование инфраструктуры давала переговорный ресурс. Согласие делало её участником более широкого конфликта, последствия которого нельзя было полностью контролировать.

Американское обращение сопровождалось политическим объяснением. Вашингтон связывал поставки с поддержанием баланса и поиском урегулирования, указывал на советское снабжение арабских государств и обещал помнить о содействии Португалии. В ответ португальская сторона связывала сотрудничество с собственными потребностями, включая безопасность в Африке и отношение США к её политике. [20]

Так складывался обмен, в котором война на Ближнем Востоке соприкасалась с колониальными интересами европейского государства. Лиссабон помогал маршруту снабжения Израиля, рассчитывая улучшить условия собственной внешней политики. Вашингтон работал с авторитарным союзником потому, что тот контролировал необходимую территорию. Универсальные политические принципы уступали место конкретной полезности партнёра.

Эта предыстория объясняет глубину американской тревоги после революции. Изменение режима могло повлиять на доступ к стратегической инфраструктуре. Даже если новое руководство не собиралось немедленно разрывать союз, возникала неопределённость относительно будущих решений. Для военного планирования неопределённость сама по себе имеет цену. Маршрут, доступный вчера, может оказаться закрытым в самый неудобный момент.

Португалия вступила в НАТО при прежнем авторитарном режиме. История альянса прямо связывает её значение с географией и возможностями военной инфраструктуры, включая Лажеш. Поэтому послереволюционный спор нельзя свести к вопросу о внутренней демократии. Западные государства одновременно поддерживали политическое переустройство и стремились сохранить стратегическую преемственность. [21]

Для португальских революционеров это создавало собственное противоречие. Разрыв с прежним порядком предполагал пересмотр его внешних оснований. Но страна оставалась включена в существующие военные и экономические связи. Немедленный выход из них требовал ресурсов и альтернатив. Провозгласить независимость решения было проще, чем обеспечить материальные условия, при которых решение можно было выдержать.

Отсюда возникали промежуточные возможности: сохранять формальное участие в западных структурах, меняя отдельные обязательства; использовать отношения с СССР как дополнительный ресурс; развивать связи с неприсоединившимися странами. Такие варианты были труднее для классификации, чем простой переход из одного лагеря в другой. Но именно они могли соответствовать интересам части португальских военных.

Американская мартовская оценка 1975 года учитывала существование радикального националистического сценария, отличного от советской ориентации. Это показывает, что вопрос о Португалии не ограничивался страхом перед коммунистической партией. Самостоятельная внешняя политика государства, сохраняющего левый внутренний курс, тоже могла уменьшить свободу действий США. Для великой державы неудобен не только союзник противника, но и бывший партнёр, начинающий ставить собственные условия. [9]

Лажеш даёт расследованию физическую опору. Связь между Лиссабоном и Ближним Востоком проходит через самолёты, топливо и разрешение на использование базы. Она существует независимо от того, встречались ли руководители двух региональных направлений между собой. Геополитическая система соединяет территории через инфраструктуру, и политический кризис в одном месте меняет возможности военного действия в другом.

Поэтому португальский исход имел значение для ближневосточного баланса, даже если не определял его единолично. Сохранение западной ориентации уменьшало риск утраты атлантического опорного пункта. Социалистическая Португалия, проводящая иную внешнюю политику, могла бы создавать дополнительные ограничения. Это контрфактическая возможность, а не установленный последующий факт. Документированным остаётся то, что до революции база уже использовалась в борьбе, исход которой имел огромное значение для арабских стран.

12 Один стол для Лиссабона и Каира

28 марта 1975 года Гельмут Сонненфельдт и Уильям Хайленд подготовили Киссинджеру записку к встрече с советским послом Анатолием Добрыниным. В ней обсуждались ближневосточные переговоры, стратегические вооружения, европейская безопасность и Португалия. Авторы предлагали предупредить Москву, что использование лиссабонских событий для одностороннего преимущества повлияет на отношения с Соединёнными Штатами. В ближневосточной части они рекомендовали добиваться признания Вашингтона незаменимым посредником, способным воздействовать на Израиль. [22]

Эта бумага показывает общую конструкцию переговоров. Американская сторона стремилась определить, какое поведение СССР будет считаться приемлемым в отдельных регионах, и связывала его с состоянием двусторонних отношений. Важен сам способ постановки вопроса. Португальские события рассматривались не только как внутренний процесс. Они становились испытанием советских намерений в большой политике.

При этом записка не является соглашением о разделе территорий. Она содержит рекомендации американскому переговорщику. Из неё нельзя вывести, что Москва приняла все предложенные условия или что существовал обмен Португалии на конкретную уступку на Ближнем Востоке. Зато можно уверенно говорить о попытке такой увязки со стороны США. Это уже достаточно сильный факт, не требующий добавления недоказанной тайной сделки.

Увязка действует через оценку совокупной цены. Государству дают понять, что активность в одном месте может ухудшить положение на другом направлении. Его руководители вынуждены сравнивать неодинаковые ценности: судьбу дружественной партии, переговоры о безопасности, экономические отношения, собственный международный престиж. Решение зависит от того, как они ранжируют эти интересы.

Для регионального специалиста такой расчёт может выглядеть как отказ от накопленной работы. Он знает людей, с которыми установлены отношения, и видит доступные возможности. Для высшего руководства тот же набор возможностей может казаться слишком дорогим. Обе стороны обладают частью знания. Опасность возникает, когда масштаб руководящей должности ошибочно принимают за полноту понимания каждого региона.

С другой стороны, специалист тоже способен переоценивать собственное направление. Годы работы создают эмоциональную и профессиональную привязанность. Поражение партнёра воспринимается как крах личного труда. Поэтому столкновение регионального знания с общегосударственным расчётом само по себе не доказывает ни правоты специалиста, ни мудрости руководства. Оно требует анализа конкретных альтернатив и последствий.

В португальском случае вопрос состоял в том, могла ли более активная советская поддержка изменить исход без гораздо более опасной эскалации. Документы показывают наличие политического шанса, но не обеспеченную победу. Партия Куньяла уступала социалистам на выборах, армия раскалывалась, западные государства работали со своими союзниками. Любая серьёзная ставка Москвы увеличивала бы значение международного фактора, но не отменяла бы этих обстоятельств.

Здесь полезно различать упущенную возможность и отказ от авантюры. Между ними нет универсальной границы, которую можно установить по результату. Удачный риск позднее называют дальновидностью, неудачный безответственностью. Историческое расследование должно восстановить информацию, доступную участникам в момент решения. Только тогда можно судить, было ли руководство чрезмерно осторожным, плохо информированным или действительно ограниченным в возможностях.

Сопоставление Лиссабона и Каира даёт ещё один вывод. Государство может продолжать поставлять оружие, поддерживать партию и участвовать в официальных конференциях, одновременно утрачивая способность определять направление процесса. Присутствие ещё не означает инициативу. Инициатива принадлежит тому, кто способен предложить партнёру следующий практически осуществимый шаг и связать с ним ожидаемый результат.

Для США таким преимуществом на Ближнем Востоке становилась роль посредника, имеющего влияние на Израиль. Для европейских социал-демократов в Португалии преимуществом становилась перспектива включения в западноевропейское политическое пространство. Советский Союз располагал другими ресурсами. Вопрос заключался в способности превратить их в будущее, которое партнёры считали достижимым и желательным.

13 Садат меняет условия

Египетская история позволяет увидеть, как меняется поведение партнёра, когда его главная цель перестаёт совпадать с прежним распределением внешних связей. После смерти Гамаля Абдель Насера президентом стал Анвар Садат. Египту предстояло решать вопрос о территориях, занятых Израилем в 1967 году, состоянии армии и внутренней власти. Советская помощь оставалась важной, но сама по себе не давала политического решения.

В записи разговора Никсона с государственным секретарём Уильямом Роджерсом от 19 мая 1971 года пересказывается встреча Роджерса с Садатом. Египетский президент связывал возможность вывода основной части советского военного персонала с достижением промежуточного соглашения по Суэцкому каналу. Это было условное политическое предложение американцам, а не уже осуществлённое действие. В том же месяце Египет заключил договор с СССР. [23]

Такое сочетание показывает пространство манёвра Садата. Он мог использовать отношения с Москвой и одновременно предлагать Вашингтону результат, который тот считал желательным. Противоречие исчезает, если перестать считать союзника постоянной принадлежностью одного лагеря. Египетский руководитель искал способ вернуть территории и укрепить положение. Внешние связи оценивались через их полезность для этих целей.

Для советского наблюдателя возникал сложный вопрос: предложение США было тактическим инструментом или началом долгосрочного изменения курса? Оба варианта допускали похожие первые шаги. Предупреждение о повороте могло оказаться своевременным. Могло и подтолкнуть Москву к излишнему недоверию, если возможности сотрудничества ещё сохранялись. Профессиональная оценка требовала отделять контакт с соперником от уже принятого решения о разрыве.

Матузовская линия приводит здесь к спору о закрытых каналах и праве сообщать высшему руководству собственную картину происходящего. В мемуарных свидетельствах такие споры часто выглядят как столкновение характеров. Но за ними стоит устройство принятия решений. Кто выбирает сведения для политического руководства? Кто может передать альтернативный доклад? Как сопоставляют сообщения посольства, партийных структур и неофициальных посредников?

Особенно показателен американский документ от 30 марта 1973 года. Израильский посол Симха Диниц рассказывал Киссинджеру о контактах с Евгением Примаковым, тогда заместителем директора Института мировой экономики и международных отношений. Диниц описывал недавние венские встречи с израильским представителем и присутствие советского дипломата Юрия Котова. По его пересказу, советские собеседники добивались переговоров и признания роли СССР, заявляя о поддержке арабской позиции при признании существования Израиля. [24]

Этот источник подтверждает наличие канала. Он не превращает сам факт переговоров в доказательство работы против арабских интересов. Содержание, переданное израильским участником американцам, показывает стремление Москвы вернуться в процесс, который концентрировался вокруг Вашингтона. Для оценки Примакова важны поручение, предложенные условия и результат контактов. Национальность участника не объясняет ни одного из этих элементов.

Одновременно запись показывает преимущество американской стороны: информация о советском канале поступала к Киссинджеру от израильского партнёра. Вашингтон мог учитывать действия соперника, не участвуя в самой встрече. Это информационная асимметрия, имеющая самостоятельное значение. Посредник, считающий канал конфиденциальным, должен понимать, что его собеседник может подробно пересказывать разговор другому государству.

Война октября 1973 года изменила обстановку. Затем американская челночная дипломатия привела к соглашениям о разъединении сил. В сентябре 1975 года Египет и Израиль подписали второе Синайское соглашение. Последовательность переговоров укрепляла роль США как посредника между сторонами. Советское военное и политическое присутствие не исчезло из региона, но его способность определять египетский переговорный маршрут уменьшалась. [25]

Параллель с Португалией проходит через различие между наличием союзника и возможностью удерживать его выбор. Куньял нуждался в поддержке политического проекта; Садат искал решение государственной задачи. Их ситуации различались, но для Москвы обе требовали конкретного ответа на вопрос о будущем. Верность прошлому сотрудничеству не заменяла предложения, способного изменить ближайшую перспективу партнёра.

14 Ангола меняет смысл португальского поражения

Одновременно с португальским кризисом распадалась колониальная империя. Ангола должна была стать независимой, но конкурирующие освободительные движения не создали устойчивого общего порядка. МПЛА во главе с Агостиньо Нето, ФНЛА Холдена Роберто и УНИТА Жонаса Савимби имели разные опоры и внешние связи. Борьба за власть превратилась в гражданскую войну с международным участием. [26]

Этот сюжет принципиален для оценки Москвы. В Португалии советское руководство ограничивало ожидания радикального исхода. В Анголе СССР поддерживал МПЛА, а кубинское военное участие помогло ему удержаться. Южная Африка вмешалась на стороне противников МПЛА и затем вывела свои силы весной 1976 года. В Луанде осталось правительство движения, пользовавшегося советской поддержкой. [26]

Следовательно, нельзя описать 1975 год как единый момент, когда Москва отказалась от всех революционных возможностей ради Запада. На разных направлениях она принимала разные риски. Объяснение должно учитывать географию, доступных союзников, военную ситуацию и цену столкновения. Португалия находилась внутри НАТО. Ангола возникала как новое независимое государство в ходе распада империи. Одинаковые идеологические слова сопровождали разные стратегические задачи.

19 сентября Карлуччи разговаривал с Коштой Гомишем об Анголе. Президент Португалии объяснял стремление работать со всеми тремя движениями и ограниченные возможности португальских войск контролировать потоки оружия. Американский посол требовал ясности относительно отношения к МПЛА. Кошта Гомиш указывал на различия между военной силой и общественной поддержкой движений. Карлуччи оставался недоволен уклончивостью, но признавал ограниченность реальных возможностей Лиссабона. [27]

Здесь распад империи предстаёт проблемой власти, которую уже невозможно просто передать по административному акту. Метрополия определяет дату ухода, но не обладает достаточной силой, чтобы навязать устойчивое соглашение всем вооружённым участникам. Внешние державы требуют нужного им исхода, а местные движения создают факты на земле. Формальная ответственность Лиссабона превышает его практический контроль.

Ангольская история также показывает самостоятельность региональных участников. Ни Нето, ни Роберто, ни Савимби не были пустыми оболочками иностранного интереса. Внешняя помощь расширяла их возможности и втягивала их борьбу в глобальную систему. Но сами движения имели собственную историю, социальные связи и цели. Удалить эту самостоятельность из рассказа означало бы повторить имперский взгляд, только заменив старую метрополию новым покровителем.

В советской работе с африканскими движениями существенную роль играли сотрудники среднего уровня. Исследование Наталии Телепневой, представленное в Центре Вильсона, обращает внимание на то, как бюрократы и специалисты формировали практическую политику поддержки ещё до того, как она приобретала вид очевидной государственной линии. [28]

Это возвращает нас к Матузову и к вопросу о профессиональном посреднике. Международное влияние создаётся многими людьми, чьи имена редко попадают в заголовки. Они переводят, организуют поездки, связывают учреждения, объясняют чужую политическую культуру. Через них руководство получает возможность действовать. Когда система работает, их роль почти незаметна. Когда происходит разрыв, обнаруживается, что формальное учреждение без носителей связей обладает гораздо меньшими возможностями.

Португальское поражение и ангольский успех поэтому следует рассматривать вместе. Они не взаимно отменяют друг друга. Они показывают, что советская политика была избирательной и зависела от условий. Утверждение о единой капитуляции не выдерживает такого сопоставления. Но и рассказ о последовательной дальновидности слишком удобен: успех на одном направлении не объясняет качество решений на другом.

Есть ещё одна цена, которую нельзя растворять в геополитическом счёте. Для внешнего наблюдателя победа МПЛА могла означать расширение влияния СССР. Для жителей Анголы продолжавшаяся война означала человеческие потери и разрушение. Подсчёт сфер влияния фиксирует только часть результата. Если расследование посвящено людям, необходимо удерживать в кадре тех, кто платит за международное соперничество после того, как дипломаты объявляют свою сторону победившей.

15 Бейрут и работа за пределами своей группы

В мемуарах Матузова есть эпизод, который помогает понять его профессиональную позицию лучше, чем декларации о верности. Работая культурным атташе в Ливане, он получил от посла разрешение искать контакты в маронитском политическом кругу. Советские представления относили значительную часть этого круга к враждебным силам. Матузов познакомился с Амином Жмайелем, сыном Пьера Жмайеля, руководителя партии «Катаиб». Беседы происходили в том числе в небольших рыбных ресторанах на побережье. Так описывает их сам автор воспоминаний. [2]

Сюжет начинается с профессиональной задачи, а не с обращения собеседника в собственную веру. Дипломат выясняет, что человек, считавшийся идеологически чуждым, готов разговаривать и интересуется Советским Союзом. Это открывает возможность изменить отношение к стране без требования изменить весь внутренний политический проект партнёра.

По рассказу Матузова, в 1973 году он организовал поездку делегации с участием Амина Жмайеля в СССР. Маршрут включал Москву, Ленинград и Ташкент. После возвращения сына Пьер Жмайель публично высказался о Советском Союзе благожелательно, сохранив убеждение, что советская система не подходит Ливану. Для Матузова это и было практическим результатом: возникало признание права на различие и возможность дальнейшего общения. [2]

Эта история меняет образ специалиста, которого легко представить просто защитником неподвижной идеологической линии. В собственном рассказе он действует гибко. Его верность стране выражается в расширении круга доступных ей отношений. Он не считает, что государственный интерес требует общаться исключительно с единомышленниками. Напротив, возможность разговора с противником становится частью профессиональной ответственности.

Сходство с португальским сюжетом возникает неожиданно. Карлуччи также искал людей, не совпадавших с его государством по внутренним убеждениям, но способных стать партнёрами в конкретной политической задаче. Это не делает американского дипломата и советского арабиста участниками одной команды. Оно показывает общую профессиональную способность: различать политическую идентичность собеседника и пространство возможного сотрудничества.

Матузов рассказывает и об отношениях с Камалем Джумблатом, лидером Прогрессивно-социалистической партии Ливана, а затем с его сыном Валидом. В этой работе требовалось учитывать общинные связи, местный авторитет и отношения с коммунистами. Задача Москвы, в его изложении, состояла в сближении политических сил, имевших разную социальную основу. Простого совпадения партийных названий было недостаточно. [2]

Для человека, работающего издалека, Ливан может выглядеть набором конфессий и внешних покровителей. Для дипломата, встречающегося с лидерами, каждая группа состоит из конкретных лиц, соперничающих за представительство и вынужденных учитывать собственное окружение. Договорённость с руководителем действует лишь в той мере, в какой он способен провести её через эту среду.

Это ещё одна параллель с Португалией. Движение вооружённых сил нельзя было воспринимать как единого участника только потому, что оно имело общее название. Разные офицеры опирались на разные подразделения и политические проекты. Точно так же в Ливане общее обозначение общины не давало права приписывать всем её членам единую внешнюю ориентацию. Специалист нужен государству именно для того, чтобы разрушать такие удобные обобщения.

Гражданская война в Ливане резко сузила возможности широкого посредничества. В мемуарной оценке Матузова прежние контакты не смогли преодолеть логику вооружённого размежевания. СССР поддерживал свои основные связи с палестинским движением и ливанскими союзниками, а пространство разговора со всеми сторонами сокращалось. Для него это история утраченной дипломатической возможности. [2]

Но даже здесь нельзя описывать войну как механическое столкновение двух внешних блоков. Местные участники обладали собственными целями, а их союзы менялись. Внешний покровитель часто обнаруживает, что партнёр вступает в конфликт с другим его партнёром. Тогда поддержка одной стороны ослабляет отношения с другой. Политика превращается в управление несовместимыми обязательствами.

Португальская история показывает более благоприятный выход из подобной опасности: острый конфликт не перерос в длительную гражданскую войну. Ливанская показывает цену, которую общество платит, когда общий политический порядок не удерживается. Это различие важно для оценки решения об отступлении. Сам по себе отказ от силового наступления ещё не свидетельствует о предательстве. Вопрос заключается в том, какие реальные возможности сохранялись и какие человеческие последствия имела каждая из них.

16 Конституция сохраняет революцию

2 апреля 1976 года Португалия приняла Конституцию. Документ соединял политические свободы и демократические учреждения с выраженными социалистическими целями. В преамбуле говорилось о пути к социалистическому обществу при уважении воли народа. Военные ещё сохраняли институциональное присутствие через Совет революции. Экономические положения отражали масштаб преобразований, начатых после апреля. [29]

Этот результат мешает изображать ноябрь 1975 года как мгновенную отмену всего революционного процесса. Радикальное военное крыло потерпело поражение, но его поражение не вернуло страну к исходному состоянию. Между дореволюционной Португалией и новой республикой лежали демократизация, деколонизация и перемены в собственности. Победившая коалиция была вынуждена действовать внутри общества, которое уже изменилось.

Конституция становится местом компромисса между текущим соотношением сил и представлением о будущем. Её текст может сохранять цели, которые не будут реализованы в первоначальном виде. Это не делает каждую такую формулировку обманом. Основной закон часто фиксирует соглашение, необходимое для прекращения открытого конфликта, оставляя последующим поколениям возможность спорить о его толковании.

В 1982 году конституционная реформа упразднила Совет революции, создала Конституционный суд и изменила распределение полномочий. В 1989 году была отменена необратимость национализаций, проведённых непосредственно после революции, и расширены возможности изменения экономической системы. Таким образом, институциональное закрепление нового курса происходило поэтапно, в течение многих лет. [30]

Для оценки причин это чрезвычайно важно. Если окончательная экономическая модель возникает через последовательность выборов и конституционных изменений, нельзя объяснять её целиком одной советской миссией 1975 года. Миссия принадлежит моменту острого кризиса. Последующие решения имеют собственных авторов, политические коалиции и общественные основания.

1 января 1986 года Португалия вместе с Испанией вошла в Европейские сообщества. Европейская перспектива, которая в середине 1970-х служила политическим ориентиром, получила институциональное выражение. Страна закрепляла принадлежность к западноевропейскому пространству через правила, рынки и совместные органы. [31]

Внешняя ориентация удерживается устойчивее, когда опирается на повседневные возможности общества. Военный договор важен, но для граждан также имеют значение работа, образование, перемещение, инвестиции и представление о достижимом уровне жизни. Политическая сеть, способная предложить такую перспективу, получает ресурс, который трудно заменить общими формулами солидарности.

Для СССР португальская история поэтому была уроком ограниченности партийного влияния. Близкая партия могла оставаться заметной и дисциплинированной, а страна в целом двигаться к другим институтам. Сохранение коммунистического представительства не означало сохранения возможности определить внешнеполитический выбор государства. Партийная жизнь и государственная ориентация продолжали существовать в разных масштабах.

Для португальских коммунистов результат был сложнее простого поражения. Они не получили определяющего положения, но сохранили организацию, легальную деятельность и возможность защищать свою версию революционного наследия. Политическое меньшинство может считать утраченной историческую возможность и одновременно пользоваться свободами, возникшими благодаря той же революции. В этом нет логического противоречия.

А для историка возникает обязанность различать несколько исходов. Авторитарный режим пал. Колониальная империя распалась. Коммунистический путь к доминированию не осуществился. Западная ориентация государства укрепилась. Социальные изменения частично сохранились, частично пересматривались. Свести всё к одному слову «победа» или «предательство» можно только ценой исчезновения части действующих лиц и результатов.

17 Куньял снова просит о встрече

Летом 1980 года Куньял приехал в Москву и хотел встретиться с Брежневым. Черняев записал, что встреча была отменена. В его изложении португальскому лидеру не требовалась долгая дискуссия с генеральным секретарём. Международные вопросы можно было обсудить с аппаратом. Нужно было публичное сообщение о приёме, которое укрепило бы положение партии перед выборами. Черняев связывал отказ с нежеланием окружения беспокоить и перегружать руководителя. [32]

Эта сцена завершает португальскую линию точнее, чем торжественный рассказ о победе одной системы над другой. В 1974 году партнёру объясняли, как двигать революцию. В 1975-м рекомендовали ограничить наступление. В 1980-м он не смог получить даже символический ресурс, который считал полезным в легальной политической борьбе. Масштаб просьбы уменьшился, но доступ к верховному руководителю не стал проще.

Конечно, одна отменённая встреча не измеряет весь объём советской помощи. Но она показывает порядок приоритетов в конкретном случае. Если публичный жест способен помочь партнёру и почти не требует материальных затрат, его отсутствие особенно заметно. Партнёр начинает сравнивать не величину страны-покровителя, а её готовность уделить ему внимание.

У международной политики есть повседневная административная сторона. Встреча включена или не включена в расписание. Доклад прочитан или отложен. Письмо передано или осталось у помощника. Эти решения редко выглядят историческими в момент принятия. Однако через них проходит доступ иностранного политика к ресурсу великой державы. Система может утрачивать влияние не только из-за грандиозного замысла, но и из-за неспособности выполнять небольшие действия вовремя.

Такой механизм плохо укладывается в детектив, где должен существовать единый тайный руководитель. Он драматичен иначе. Человек, десятилетиями считавший себя частью международной борьбы, сталкивается с устройством власти, для которого его срочная проблема не является срочной. Его аргументы могут быть поняты сотрудниками аппарата и всё равно не превратиться в решение.

Черняев сам находился внутри этой системы. Его раздражение не следует превращать в беспристрастный приговор всем участникам. Дневник сохраняет личный голос, оценки и обиды. Но именно поэтому он показывает то, что исчезает из официального отчёта: дистанцию между ритуалом солидарности и способом обращения с конкретным союзником.

В судьбе специалиста такая дистанция имеет профессиональное продолжение. Он может годами убеждать иностранного партнёра в серьёзности отношений, а затем вынужден объяснять отказ, к которому не имеет отношения. Его личное доверие становится залогом решений, которые принимаются выше. Когда решения оказываются непоследовательными, расплачиваться репутацией первым приходится посреднику.

Это объясняет, почему мемуары дипломатов столь часто возвращаются к эпизодам неуслышанного предупреждения или упущенной возможности. Автор защищает собственное понимание работы и стремится отделить его от итогов системы. Для расследователя такие рассказы ценны, если их сопоставлять с документами и действиями других участников. Они показывают внутреннюю цену внешнеполитического курса, но не освобождают автора от проверки его собственных оценок.

Куньял в 1980 году оставался политическим лидером, а не памятником проигранной революции. Ему были нужны ресурсы для следующего действия. Именно это придаёт эпизоду человеческую силу. История не завершилась в день, который позднее назвали переломным. Люди продолжали работать внутри последствий, и качество отношений проявлялось в том, помогал ли им прежний союзник жить дальше.

18 Дело Сметанина

Поиск эпизода с выдачей советской агентуры приводит к другому имени и к другому десятилетию. Геннадий Сметанин служил по линии военной разведки в Лиссабоне под дипломатическим прикрытием. В публикации журнала «ФСБ за и против», воспроизводящей воспоминания участника задержания Владимира Зайцева, начало его сотрудничества с американской разведкой отнесено к 1983 году. Операция по задержанию состоялась в 1985-м. [35]

Это и есть тот поворот расследования, ради которого важно следовать документам, а не только первоначальному сюжету. История передачи секретов в Португалии существует. Она касается человека, действительно работавшего в советском зарубежном аппарате. Но она не совпадает с миссией Загладина и не может объяснить исход событий, завершившихся за восемь лет до начала установленного сотрудничества с ЦРУ.

По опубликованным сведениям о деле, Сметанин передавал данные о кадровом составе советской разведки в Португалии, агентуре резидентуры ГРУ, объектах разработки и конспиративных адресах. Среди раскрытых материалов упоминаются директивы военной разведки. Такой перечень означает серьёзный ущерб. Он существенно конкретнее утверждения о выдаче всей агентуры Советского Союза во всём мире. [36]

Оперативная информация отличается от политической оценки тем, что её компрометация может иметь немедленную человеческую цену. Раскрытый адрес позволяет установить наблюдение. Названный источник становится уязвимым для местной контрразведки. Установленный сотрудник теряет возможность продолжать работу. Несколько переданных элементов могут складываться в более полную картину, чем предполагал передающий.

Дипломатический паспорт в такой истории не определяет действительную функцию человека. Военный разведчик, работающий в аппарате атташе, и партийный эмиссар могут появляться в одной стране и поддерживать отношения с частью одних и тех же учреждений. Но их полномочия, доступ и задачи различаются. Переносить обвинение с одного на другого из-за общего слова «дипломат» означало бы смешать два разных механизма внешнеполитического ущерба.

Загладин передавал политическое поручение, происхождение которого связано с руководством. Сметанин, согласно материалам о его деле, передавал секретные сведения противоположной стороне. В первом случае исследуется обоснованность государственной стратегии. Во втором, нарушение служебных обязательств и раскрытие защищённой информации. Эти истории могут находиться в одной книге, но не должны заменять друг друга.

В описании ареста Сметанина есть подробность, достойная разведывательного романа. Зайцев вспоминал задержание в купе поезда Казань — Москва и поиск скрытого яда. Его внимание привлекли очки, которые задержанный настойчиво хотел вернуть. По этому рассказу, в оправе находились ампулы с сильнодействующим веществом. Здесь драматическая деталь имеет названного рассказчика; её не приходится придумывать ради напряжения. [35]

Справочная публикация Agentura.ru связывает раскрытие Сметанина с информацией Олдрича Эймса, сотрудника ЦРУ, сотрудничавшего с советской стороной. Там же приводится дата приговора Военной коллегии Верховного суда СССР: 1 июля 1986 года. Сметанин был осуждён за измену в форме шпионажа и приговорён к смертной казни. Это изложение опубликованной версии дела; полный судебный том не является источником настоящей главы. [37]

Получается замкнутый круг взаимной уязвимости. Американцы получали сведения от советского сотрудника, советская сторона получила сведения о нём через человека в американской системе. Каждая разведка была одновременно субъектом проникновения и его объектом. Такая взаимность разрушает удобное представление о безошибочном центре, способном контролировать всех остальных.

История Сметанина меняет и вопрос о причинах поражений. Здесь личное решение действительно может разрушить результат многолетней коллективной работы. Для этого не требуется контролировать всю внешнюю политику государства. Достаточно доступа к уязвимым узлам. Один человек способен нанести большой ущерб там, где система доверила ему сведения о других людях.

Но даже в таком случае необходимо определить границы ущерба. Политическое ослабление коммунистов в 1975 году, нарушение оперативных возможностей в 1980-е и последующий распад СССР принадлежат разным причинным цепочкам. Их можно соединить исследованием качества государственного аппарата, преемственности работы и надёжности людей. Нельзя соединить их только общей эмоциональной оценкой.

Дело Сметанина поэтому становится отдельной поздней главой португальского расследования. После завершения революционной борьбы страна продолжала оставаться местом разведывательного соперничества. Советское присутствие не исчезло вместе с неосуществившейся надеждой на социалистический поворот. Оно работало в новых условиях и получило новый удар, на этот раз связанный с передачей секретов.

Для книги о профессиональной верности эта история создаёт конкретное сопоставление. Верность и измена перестают быть только названиями политических предпочтений. Одна проявляется в сохранении работы и обязательств, другая в действиях, раскрывающих доверенные сведения. При этом спор о внешнеполитическом курсе остаётся спором, пока документы не устанавливают иной характер поступка. Такая точность сохраняет смысл сильных слов и не позволяет им превратиться в универсальную замену доказательству.

19 Четверо покидают Лиссабон

У разведывательного поражения есть соблазнительная оборотная сторона: а что, если видимый провал скрывал чужой успех? Высланный сотрудник возвращается домой человеком, пострадавшим на передовой. Его дальнейшее продвижение могло бы открыть иностранной службе дорогу в советское управление. Но в таком расследовании отправной точкой становится фамилия. Без неё рассказ о подставной высылке остаётся конструкцией, к которой можно присоединить почти любую биографию.

В американском официальном перечне высылок названы четверо сотрудников советского посольства, объявленных нежелательными лицами 20 августа 1980 года: советник-посланник Альберт Матвеев, советник Юрий Семенычев, помощник военно-морского атташе Владимир Коняев и сотрудник аппарата военного атташе Александр Кулагин. Португальская сторона мотивировала решение вмешательством во внутренние дела. Это список дипломатических должностей, а не доказательство двойной агентурной принадлежности. [38]

Здесь особенно легко ошибиться в фамилии. В документе указан Aleksandr Kulagin. Это не Олег Калугин, руководивший ранее внешней контрразведкой КГБ. Сходство написания не соединяет их биографии. Рассказ о лиссабонской высылке нельзя переносить на генерала, который в тот период работал в Ленинграде.

Архив португальского телевидения сохраняет ещё одно независимое свидетельство: в обзоре событий 1980 года есть кадры прощания советского посла с четырьмя высылаемыми дипломатами. Высылка была публичным политическим действием. [39] Однако в доступных материалах, изученных для этой главы, не установлены дальнейшие назначения всех четверых. Не найдены и документы об их вербовке западными службами. Эта граница поиска имеет точный смысл: установлено событие, определён круг имён, но версия о возвращении под прикрытием высылки не получила персонального подтверждения.

Сметанин принадлежит другой истории: его сотрудничество с американцами относят к 1983 году. Поэтому высылку 1980 года нельзя объяснять его последующей изменой. Между революционным кризисом 1975-го, дипломатическим конфликтом 1980-го и провалом 1985-го лежат годы. Сведение этих эпизодов в одну сцену создало бы эффектный сюжет ценой утраты причин и последовательности.

20 Калугин меняет сторону публично

Путь Олега Калугина ведёт из американской командировки в московский аппарат разведки, затем в Ленинград и, наконец, в открытую политическую борьбу. В 1965–1970 годах он служил в советском посольстве в Вашингтоне; в 1973–1980 годах возглавлял внешнюю контрразведку. С 1980 по 1987 год занимал должность первого заместителя начальника управления КГБ по Ленинграду и Ленинградской области. [40] Это было удаление из центрального аппарата, но не уход за пределы системы власти. Ленинградское управление оставалось крупным органом государственной безопасности.

Важен характер последующего разрыва. Начальник внешней контрразведки знает организацию, методы и людей. Публичное выступление такого человека приобретает вес независимо от того, насколько справедлива каждая его оценка. Он переносит в политический спор авторитет свидетеля изнутри. Для его противников это выглядит как нарушение профессиональной солидарности; для новых союзников становится подтверждением того, что изменения проникли в самую закрытую часть государства.

В «Прощай, Лубянка!» Калугин описывает конкретный вход в демократическое движение. По его рассказу, 26 февраля 1990 года, получив удостоверение генерала запаса, он пришёл к Юрию Афанасьеву и предложил помощь. В июне с ним связался Игорь Чубайс. Они встретились ночью на улице, обсудили содержание будущего выступления и условились до последнего момента не раскрывать появление генерала на конференции. 16 июня Калугин выступил на конференции «Демократической платформы в КПСС». Это свидетельство участника, включая его собственную драматизацию событий. [41]

У этой сцены есть деталь, которую нельзя потерять: Чубайс здесь Игорь. Экономический кружок, о котором пойдёт речь дальше, связан с Анатолием Чубайсом. Контакт 1990 года не доказывает руководство Калугина семинарами экономистов четырьмя годами раньше. Зато он показывает реальный способ политического перехода: личное знакомство, обсуждение выступления, предоставленная трибуна и публичный разрыв.

Дальше биография перестаёт быть только спором о реформе КГБ. После отъезда в США в 1995 году Калугин оказался участником американского судебного процесса. В июне 2001 года он дал показания по делу Джорджа Трофимоффа, бывшего полковника американской армии, обвинённого в работе на советскую разведку. [40; 42] В собственном объяснении Калугин утверждал, что подтвердил уже известные сведения. Для бывших коллег сам факт такого подтверждения означал выдачу человека, доверившегося службе. Эту коллизию зафиксировал современный событиям обзор RFE/RL. [43]

26 июня 2002 года Московский городской суд заочно приговорил Калугина к пятнадцати годам лишения свободы за государственную измену. [44] Приговор и свидетельские показания являются определёнными событиями. Они не устанавливают автоматически дату предполагаемой более ранней вербовки и не превращают всех его прежних знакомых в участников единой операции.

В книге о Матузове этот путь нужен как самостоятельная биография обращения профессионального знания в политический ресурс. Обоим пришлось искать место после разрушения прежнего порядка. Но содержание их публичной работы нельзя уравнять одним словом «оппозиция». Один бывший руководитель разведки свидетельствовал в иностранном суде о советском источнике. Другой дипломат продолжил объяснять арабской аудитории российскую политику и спорить о её направлении. Оценивать эти траектории следует по поступкам, которые можно назвать, датировать и проверить.

21 От научного обмена к выбору государства

В истории будущих российских реформаторов международный институт появляется раньше ленинградского семинара. В октябре 1972 года представители двенадцати стран подписали в Лондоне устав Международного института прикладного системного анализа, IIASA. Австрия предоставила ему дворец в Лаксенбурге под Веной. Проект вырос из договорённостей о научном сотрудничестве между Востоком и Западом. [45] Советским участником его создания был Джермен Гвишиани, заместитель председателя Государственного комитета по науке и технике. [46]

В Москве в 1976 году возник Всесоюзный научно-исследовательский институт системных исследований, ВНИИСИ, под эгидой ГКНТ и Академии наук СССР. Гвишиани возглавлял его до 1992 года; затем директором стал Станислав Емельянов. В том же году институт получил название Института системного анализа РАН. [47] Международный институт в Австрии и советский институт в Москве были связанными, но различными организациями. Их историю нельзя описать как перемещение одного учреждения между двумя столицами.

В этих контактах существенна сама инфраструктура обмена. Она давала доступ к иностранным коллегам, сравнительным исследованиям и языку, на котором хозяйство можно было обсуждать вне привычных ведомственных границ. Для государства такой обмен обещал полезное знание; для специалистов расширял пространство профессиональной самостоятельности. Последующий политический выбор участников требует отдельного объяснения. Из цели научного сотрудничества 1972 года не следует заранее написанная программа правительства 1992-го.

«Змеиная горка» была названием базы под Ленинградом, где в 1986 году встретились московская и ленинградская группы экономистов. В опубликованной истории семинара, опирающейся на воспоминания участников, организатором назван Сергей Васильев; идея провести собственную встречу возникла после его совместного с Анатолием Чубайсом посещения другой экономической школы. На следующем этапе, в 1987 году, большая встреча проходила уже в Лосеве. [48] Поэтому выражение «клуб “Змеиная горка”» удобно как образ, но скрывает смену мест, участников и организационных форм.

Тезис о прямом наставничестве Калугина над этим кругом действительно существует. В августе 2021 года его высказал Евгений Спицын в интервью Виктору Кожемяко в «Правде». В соответствующем фрагменте не приведены приказ, отчёт, протокол либо свидетельство участника конкретной встречи с генералом. [49] Это атрибутированная версия историка, а не найденное распоряжение КГБ. Её повторение в нескольких перепечатках увеличивает число публикаций, но не число независимых свидетельств.

Гораздо твёрже документирован следующий поворот. В статье 2026 года Сергей Васильев относит семинар в австрийском Альпбахе к 9–13 сентября 1991 года, специально исправляя встречающуюся датировку августом. Он связывает встречу с Фондом Свободы и описывает подготовку декларации, текст которой написал Алексей Улюкаев. [50] В одной поздней публикации подпись к фотографии ошибочно помещает Альпбах в Швейцарию. Само место находится в Австрии. Это объясняет часть географической путаницы, но не исключает иных поездок участников, которые надо устанавливать отдельно.

28 сентября 1991 года в «Независимой газете» появился текст «Шанс для России — шанс для всех». Его подписали Пётр Авен, Сергей Васильев, Сергей Глазьев, Алексей Улюкаев, Анатолий Чубайс и Александр Шохин. Авторы отвергали слабый надреспубликанский экономический центр и предлагали пятнадцать самостоятельных центров принятия финансово-экономических решений. Они поддерживали освобождение цен, бюджетную жёсткость и переговоры о внешнем долге, одновременно допуская сохранение общего экономического пространства и отдельное оборонное соглашение. [51]

Вот документ, в котором спор о хозяйственном механизме становится выбором государственного устройства. Его авторы представляли решение как практический выход из паралича управления. Политическое следствие было шире: реформу следовало проводить на уровне республик, отказываясь от восстановления общего экономического центра. Для нашего расследования это гораздо содержательнее фотографии за одним столом. В документе указано, от какой конструкции отказываются и какую предлагают взамен.

Позднее Чубайс сам объяснял смысл Альпбахской декларации переориентацией с реформ СССР на реформы России после августовского путча. При этом он утверждал, что на мартовском референдуме голосовал за сохранение Союза. [52] Получается датируемый поворот позиции, а не необходимость приписывать участникам неизменный замысел на протяжении всей предшествующей жизни.

Португальская и советская истории соединяются здесь на уровне решений об институтах. В Лиссабоне спорили, какая власть будет проводить преобразования после революции. В 1991 году экономисты определяли, какая государственная власть вообще должна сохраниться как субъект реформы. Сходство вопросов не доказывает единого тайного руководства обеими историями. Оно даёт основание сравнить цену решений: кто получает право действовать, какие обязательства прежней системы признаются обременением и что остаётся от накопленного политического влияния после изменения самой конструкции государства.

22 Государство теряет память вместе с людьми

Матузов описывает возвращение к американскому направлению в конце советской эпохи как встречу с политикой, о которой раньше получал неполное представление. В Вашингтоне он занимался ближневосточными вопросами, общался с американскими дипломатами и представителями различных организаций. В собственных воспоминаниях он особо подчёркивает, что реальные американские контакты с арабским миром оказались гибче и шире, чем картина, складывавшаяся из некоторых поступавших в Москву сообщений. [2]

Это признание ценно своей профессиональной конкретностью. Человек, работавший внутри системы, обнаруживает пределы информации, которой система его снабжала. Он не утверждает, что прежде ничего не знал. Он говорит о несоответствии между реальностью и её привычным описанием. Именно такие несоответствия постепенно лишают государство способности предвидеть перемены.

В португальской истории Черняев критиковал чрезмерно благоприятное представление о возможностях коммунистов. В матузовском рассказе о Вашингтоне недостаточно ясным было понимание чужой дипломатической гибкости. В обоих случаях проблема касается качества перевода сложной действительности в язык руководящего доклада. Удобное описание способно пережить факты, которые давно должны были его изменить.

Дипломатическая память существует в документах, но не исчерпывается ими. В записке можно сохранить содержание встречи. Труднее сохранить понимание того, когда собеседник говорит официально, когда проверяет реакцию и когда способен выполнить обещание. Такие знания накапливаются через повторение контактов. Их носитель становится частью практической инфраструктуры государства.

После 1991 года разрыв советской системы изменил положение людей, чья профессия была встроена в неё. Исчезали учреждения, менялись приоритеты, прежние связи получали новую политическую оценку. Матузов рассказывает о продолжении работы вне прежней служебной траектории, через общественные контакты, деловое сотрудничество и участие в арабских медиа. [2]

Для него это история несостоявшегося продолжения карьеры, а не просто смены одной должности. Карьера означает возможность последовательно применять накопленный опыт внутри государственного дела, получать новые задачи и передавать знание следующим сотрудникам. Её разрыв может оставить человеку профессию, но лишить его институционального места. Именно такую потерю необходимо видеть за нейтральным выражением «ушёл со службы».

Причины кадровых решений требуют отдельной доказательной базы. Мемуары раскрывают восприятие участника, его конфликты и оценку происходившего. Они не заменяют кадровые документы. Поэтому профессиональная и нравственная линия Матузова в этой книге строится на прослеживаемом продолжении работы: он сохранил язык, контакты и тему, даже когда прежняя государственная траектория закончилась. Это наблюдаемое содержание верности делу, которое не нуждается в вымышленном приказе о наказании за убеждения.

В рассказе об Амине Жмайеле видно, что такая верность не исключала гибкости. Матузов умел искать разговор за пределами идеологически удобного круга. Поэтому его последующее несогласие с политическими переменами нельзя автоматически объяснять неспособностью приспособиться к любой новой ситуации. Адаптация метода и отказ от собственных основных убеждений представляют разные действия.

Здесь проходит важное различие между специалистом и конъюнктурным комментатором. Специалист может ошибаться, пересматривать выводы и спорить с коллегами. Но его работа имеет предмет, который существует дольше очередной политической формулы. Он возвращается к людям и странам, с которыми связан опытом. Репутация зависит от того, сохраняется ли у собеседников желание продолжать разговор после изменения власти и обстоятельств.

Матузов описывает создание общества дружбы и делового сотрудничества с арабскими странами и участие в телевизионных дискуссиях как продолжение этой работы. При этом востребованность эксперта не означает автоматического согласия с ним. Приглашение в эфир может выражать интерес к позиции, потребность в полемике или признание знания темы. Для оценки профессионального присутствия это всё равно существенно: человек остаётся участником разговора, который идёт за пределами его собственной страны. [2]

Для государства потеря такой памяти имеет отсроченную цену. Пока отношения не востребованы, отсутствие специалиста почти незаметно. Когда направление вновь становится важным, выясняется, что восстановить доверие административным назначением невозможно. Новый сотрудник получает должность сразу, а историю отношений приходится создавать заново. Иногда именно люди, продолжавшие работу вне официальной карьеры, сохраняют то, что учреждения перестали поддерживать.

23 Ливийский вопрос после Португалии

Португальский опыт не даёт универсального рецепта для последующих кризисов. Он учит ставить вопрос о том, что происходит с государством после поражения конкретной политической силы. В Португалии конфликт завершился формированием устойчивых учреждений и сохранением легального пространства для противников. В других случаях смена власти разрушала саму возможность общего порядка.

Ливия в 2011 году стала одним из таких испытаний. Матузов воспринимал события арабского мира через опасность внешнего использования внутренних конфликтов и разрушения государственности. В его мемуарах эта оценка выражена резко. Она отражает длительный опыт отношений с режимами и общественными силами региона, а также убеждение, что за обещанием освобождения может последовать значительно более тяжёлое положение. [2]

Однако документальное расследование не должно приписывать всем его оппонентам поддержку любого западного действия. В интервью, опубликованном 8 апреля 2011 года, Евгений Примаков связывал арабские протесты с внутренними социальными и политическими причинами. Одновременно он критиковал действия международной коалиции в Ливии как выход за пределы мандата и вмешательство в гражданскую войну. Он считал необходимым сохранить государственные структуры, даже предполагая уход Каддафи. [33]

Такое сочетание позиций принципиально. Разногласие о причинах протестов не означает согласия с военной интервенцией. Признание внутреннего недовольства не доказывает отрицания внешнего вмешательства. Если свести спор к двум неподвижным командам, исчезнет его реальное содержание: какие причины считать главными, какой инструмент допустим и что делать после устранения действующего руководителя.

В 2016 году комитет Палаты общин Великобритании по иностранным делам подверг ливийскую операцию резкой критике. В выводах указывалось на недостатки исходной разведывательной оценки, переход от ограниченной защиты гражданских лиц к смене режима и отсутствие последовательной стратегии для страны после Каддафи. Комитет связывал последствия с политическим и экономическим распадом, вооружённой борьбой и гуманитарным кризисом. [34]

Для нашего исследования эта критика особенно важна происхождением. Она возникла внутри государства, участвовавшего в операции. Это не означает, что парламентский доклад стал единственной бесспорной версией событий. Но он подтверждает: вопрос о разрыве между заявленной целью и последующей политикой поставлен не только внешними противниками вмешательства.

Португалия и Ливия позволяют различить два вида результата. В первом случае поражение радикальной линии сопровождалось закреплением общей политической системы. Во втором смена режима не была обеспечена устойчивым порядком, способным заменить прежний. Сходство лозунгов о свободе не отменяет различия институциональных последствий.

Именно на этом уровне матузовская тревога получает наиболее сильную формулировку. Она касается способности внешнего игрока отвечать за созданное им положение. Можно поддержать движение против действующей власти и не иметь возможности обеспечить совместную жизнь победителей. Можно разрушить командный центр и обнаружить, что он удерживал не только репрессии, но и систему исполнения повседневных государственных функций.

Из этого не следует обязанность защищать любого правителя навсегда. Следует обязанность понимать, какая организация сможет обеспечить безопасность, управление и политическое представительство после перемены. Вопрос о преемственности государства отличается от вопроса о личной судьбе его главы. Политика, не различающая их, способна назвать освобождением начало гораздо более длительного разрушения.

Португальские умеренные выиграли не только потому, что остановили соперников. Они участвовали в создании порядка, где конфликт мог продолжаться без общенациональной войны. Это существенная часть их исторического результата. Внешние покровители получают право говорить об успехе лишь в той мере, в какой их действия способствовали такому исходу, а не только устранению нежелательной силы.

Для специалиста, пережившего несколько смен политического языка, эта разница становится мерой суждения. Новое название операции не отменяет вопроса о последствиях. Сменившийся союзник не отменяет вопроса о его социальной опоре. А красивый прогноз не освобождает от необходимости представить день после победы.

24 Цена поражения и пределы ответственности

К концу расследования вопрос о советском дипломате получает определённый ответ. Документально установлена миссия партийного представителя Вадима Загладина, связанная с указаниями ЦК и рекомендацией Куньялу ограничить наступление. Установлено также, что западные правительства и политические организации работали с противоположными силами, а американское обещание помощи учитывалось португальскими руководителями во время ноябрьского кризиса. Эти факты позволяют говорить о внешнем воздействии на ход борьбы.

Но причинная картина шире одного визита. Колониальная война подорвала старый режим. Революция создала несколько конкурирующих источников власти. Выборы обнаружили преимущество социалистов над коммунистами. Армия раскололась по вопросу о дальнейшем курсе. Международные связи расширяли возможности одних участников и ограничивали ожидания других. Ноябрьский перелом закрепил поражение радикального военного крыла, после чего последовала многолетняя институциональная перестройка.

Для СССР это было ограничение возможного влияния в стратегически значимой европейской стране. Однако Португалия до революции не находилась в советской сфере. Москва утратила возможность расширения, а не потеряла уже принадлежавшую ей территорию или гарантированный союз. Такая точность меняет смысл слова «поражение». Неосуществившаяся возможность может быть исторически важной, но её нельзя представлять как возвращение противнику уже выигранного пространства.

Египетская история устроена иначе. Там СССР располагал крупным накопленным влиянием, а последующий курс Садата уменьшал его роль. Ангольская история показывает третью конфигурацию: после распада португальской империи возникло государство, руководство которого опиралось на советскую и кубинскую поддержку. Одновременность этих процессов заставляет рассматривать советскую внешнюю политику как выбор между направлениями и рисками, а не как одно неизменное намерение.

Личная ответственность сохраняется внутри этой сложности. Руководитель отвечает за качество информации, которую принимает, за проверку обещаний, которые даёт, и за последствия решений, которые способен предвидеть. Специалист отвечает за добросовестность анализа и готовность сообщать неудобное. Посланник отвечает за точность передачи поручения и собственное влияние на его толкование. Разделение ответственности не означает её исчезновения.

Слово «предательство» становится обоснованным историческим выводом тогда, когда можно показать нарушенное обязательство и сознательный выбор против него. Иногда документы позволяют это сделать. В данном корпусе есть основания говорить об ограничении поддержки, аппаратной недооценке и расхождении интересов. Доказательства самостоятельного тайного срыва победы одним дипломатом здесь нет. Более сильная история возникает из того, что действительно произошло, а не из добавления отсутствующего признания.

Для сторонников Куньяла московская осторожность могла оставаться горьким опытом. Их чувство не нужно обесценивать. Оно принадлежит истории отношений и объясняет, почему позднее возникают рассказы об оставленной революции. Но память участника и исследовательское объяснение выполняют разные задачи. Первая сохраняет пережитую цену, второе устанавливает, какие действия к ней привели.

Сегодня, в 2026 году, португальская история возвращает внимание к качеству международных связей. Державы снова оценивают надёжность партнёров, государства стараются расширить самостоятельность, внешняя поддержка влияет на внутреннюю борьбу. Сходство механизмов не превращает нынешний мир в точную копию 1975 года. Оно позволяет задавать к новым заявлениям старые практические вопросы: что обещано, кто способен исполнить обещание и какой порядок останется после кризиса.

Рассказ о Матузове завершается для меня на уровне работы. В его мемуарной биографии человек из сибирского Колпашева проходит путь к арабскому языку, дипломатии и участию в международном разговоре. Затем прежняя служебная карьера обрывается, а профессиональное дело продолжается. В этом есть самостоятельная человеческая ценность, не зависящая от того, подтвердит ли история каждую его оценку.

Можно оставаться нужным, не занимая прежней должности. Можно сохранить собственные убеждения и продолжать разговаривать с людьми, которые их не разделяют. Можно пережить систему, давшую профессию, и не превратить память о ней в отказ от действующей жизни. Такой человек интересен для расследования именно потому, что его биография соединяет институциональную историю с личным решением продолжать.

Я начал с поручения отступить и пришёл к вопросу о том, что сохраняется после отступления. Партия, которая остаётся в политике. Государство, которое избегает войны. Специалист, который не прекращает работу. Ни один из этих результатов не исчерпывает историю, но каждый требует отдельной оценки. Внешняя политика становится зрячей тогда, когда за геополитическим счётом способна видеть эти разные человеческие исходы.

Матузов остаётся в этой истории человеком профессии. Его значение раскрывается в длительности участия, в памяти о собеседниках, в языке, позволяющем говорить с ними без посредника. Государственная востребованность направления может уменьшаться и возвращаться. Человек, который продолжал им заниматься, сохраняет возможность оказаться полезным в тот момент, когда эту работу вновь считают необходимой.

Источники и документальные примечания

[1] Анатолий Черняев. Дневник за 1975 год. Запись от 11 сентября. С. 34 PDF. Свидетельство сотрудника Международного отдела о миссии Загладина, директивах ЦК и качестве информации. Оценки мотивов руководства принадлежат Черняеву. Открыть источник

[2] Вячеслав Матузов. В кругу советской элиты. Полвека на дипломатической службе. Рукопись, предоставленная для исследования. Использованы воспоминания о работе в Ливане, Международном отделе, Вашингтоне и после завершения службы. Мемуарные эпизоды атрибутированы автору; частные разговоры не представлены как независимо подтверждённые стенограммы.

[3] Ассамблея Республики Португалии. A construção da Democracia 1974–1976. Официальная хронология революции, временных правительств, деколонизации и конституционного перехода. Отражает институциональную трактовку парламента. Открыть источник

[4] Nélson Pereira Pinto. Die Entstehung des portugiesischen Partido Socialista in Bad Münstereifel 1973. Фонд Фридриха Эберта, 19 апреля 2023. Даты основания партии и имена организаторов. История фонда является также его собственным рассказом о политическом участии. Открыть источник

[5] FRUS. Southern Africa. Документ 98. Американская оценка причин переворота и его африканских последствий. Разведывательная и дипломатическая оценка фиксирует взгляд составителя на момент событий. Открыть источник

[6] FRUS. Western Europe. Документ 149. Беседа Форда с Брандтом и Киссинджером. 27 марта 1975. Европейская поддержка социалистов и американские стратегические опасения. Примечание содержит сведения об одобрении тайной помощи с изъятыми подробностями. Открыть источник

[7] FRUS. Western Europe. Второе издание. Документ 139. 18 октября 1974. Обсуждение Португалии Фордом и Киссинджером, историческая аналогия с Керенским и решение о кандидатуре Карлуччи. Открыть источник

[8] FRUS. Western Europe. Второе издание. Документ 158. 12 августа 1975. Спор о возможностях умеренных, опасности правого выступления и допустимом риске. Не все обсуждённые предложения означают осуществлённые операции. Открыть источник

[9] FRUS. Western Europe. Второе издание. Документ 147. 19 марта 1975. Сценарная оценка возможного развития Португалии. Прогнозы отделены от последующих событий. Открыть источник

[10] Парламент Португалии. Eleições para a Assembleia Constituinte. Результаты выборов 25 апреля 1975: доли голосов и представительство партий. Учредительное собрание не тождественно всем органам революционной власти. Открыть источник

[11] Diário de Notícias. O dia em que Gromyko pediu calma a Portugal. Публикация 2004 года по переписке посла Мариу Невеша. Указанный архивный комплекс: Arquivo Histórico-Diplomático do MNE, processo 330/URS. Использована публикация документов, а не личный просмотр всего архивного дела. Открыть источник

[12] Понять португальскую революцию. Историческое исследование о взаимодействии военных, коммунистов и общественных движений. Использовано для контекста Группы девяти; трактовки автора не подменяют заявления участников. Открыть источник

[13] FRUS. Western Europe. Второе издание. Документ 160. 15 сентября 1975. Американское обсуждение возможной помощи, позиции европейцев и осторожности Соареша. Документ содержит изъятия. Открыть источник

[14] FRUS. Western Europe. Второе издание. Документ 162. 9 октября 1975. Письмо Джеймса Лоуэнстайна о состоянии программы политических действий. Отмечает непринятые предложения помощи. Открыть источник

[15] RTP Arquivos. Comunicado de Costa Gomes sobre o 25 de Novembro. Архивная карточка телесюжета от 26 ноября 1975. В тексте использованы подтверждённые метаданные и описание обращения, без вымышленной расшифровки. Открыть источник

[16] Алвару Куньял. Entrevista a O Jornal. Позиция лидера ПКП после ноябрьских событий: отрицание участия партии в плане захвата власти и защита политического решения. Заинтересованное свидетельство участника. Открыть источник

[17] Алвару Куньял. Речь в Кампу-Пекену 7 декабря 1975. Официальная публикация речи на сайте ПКП. Показывает объяснение поражения левого военного крыла и дальнейшую партийную тактику. Открыть источник

[18] Алвару Куньял. O 25 de Novembro. Глава из поздней книги Verdade e Mentira na Revolução de Abril. Оценка роли Мелу Антуниша дана от лица Куньяла. Открыть источник

[19] FRUS. Western Europe. Документ 169. Телеграмма Карлуччи. 5 декабря 1975. Сообщение о разговоре с Антунишем. Влияние американской поддержки на решимость правительства является выводом посла, а не независимым измерением. Открыть источник

[20] FRUS. Western Europe. Второе издание. Документ 124. Lajes Flights. 12 октября 1973. Запрос об использовании базы Лажеш для доставки помощи Израилю и португальские условия, отражённые в примечании. Открыть источник

[21] NATO History. Portugal and NATO. Институциональная история отношений Португалии с альянсом. Использована для членства и стратегической инфраструктуры, а не как нейтральная оценка всех участников революции. Открыть источник

[22] FRUS. Soviet Union. Документ 137. Записка Сонненфельдта и Хайленда. 28 марта 1975. Рекомендации Киссинджеру к встрече с Добрыниным. Соседство региональных вопросов подтверждает переговорную увязку, но не заключение тайного соглашения об обмене уступками. Открыть источник

[23] FRUS. Soviet Union. Документ 241. Запись о беседе Никсона и Роджерса 19 мая 1971 и египетско-советских отношениях. Условное предложение Садата не представлено как осуществлённый в тот день вывод персонала. Открыть источник

[24] FRUS. Arab-Israeli Crisis and War 1973. Документ 43. 30 марта 1973. Диниц пересказывает Киссинджеру советско-израильские контакты. Венские встречи проходили с израильским представителем; документ не даёт основания превращать их в вымышленную личную встречу с Меир в Вене. Открыть источник

[25] Office of the Historian. Shuttle Diplomacy and the Arab-Israeli Dispute 1974–1975. Исторический обзор соглашений о разъединении сил. Использован для последовательности переговоров и Синайского соглашения 4 сентября 1975. Открыть источник

[26] Office of the Historian. The Angola Crisis 1974–75. Справочный обзор участников и международного вмешательства. Служит основой краткого сопоставления ангольского и португальского исходов. Открыть источник

[27] FRUS. Southern Africa. Документ 129. 19 сентября 1975. Телеграмма Карлуччи о разговоре с Коштой Гомишем. Португальские объяснения и американские оценки в рукописи разделены. Открыть источник

[28] Wilson Center. Cold War Liberation. Представление исследования Наталии Телепневой о поддержке африканских движений и роли советских сотрудников среднего уровня. Полное содержание книги не заявлено как изученное. Открыть источник

[29] Конституция Португалии 1976 года. Первоначальный текст. Преамбула и исходная конституционная конструкция. Социалистическая направленность текста не приравнена к членству в советском блоке. Открыть источник

[30] Парламент Португалии. Revisão Constitucional. Официальный обзор реформ 1982 и 1989 годов. Позволяет отличить ноябрьский политический перелом от последующего изменения экономической модели. Открыть источник

[31] Совет Европейского союза. Историческая хронология. Вступление Португалии и Испании в Европейские сообщества 1 января 1986. Историческое название использовано в соответствии с периодом. Открыть источник

[32] Анатолий Черняев. Дневник за 1980 год. Июльская запись о несостоявшемся приёме Куньяла у Брежнева. Мотивы окружения Брежнева передаются как объяснение Черняева. Открыть источник

[33] Евгений Примаков. Международная коалиция вышла за рамки мандата ООН. Интервью, опубликованное 8 апреля 2011. Использовано для разграничения его оценки причин протестов и критики военной операции. Открыть источник

[34] Палата общин Великобритании. Libya Examination of intervention and collapse. Выводы Комитета по иностранным делам, 2016. Институциональная критика разведывательной оценки и отсутствия стратегии после смены режима. Открыть источник

[35] ФСБ за и против. № 3 за 2024 год. С. 28 PDF. Рассказ о задержании Геннадия Сметанина с воспоминаниями Владимира Зайцева. Указаны начало сотрудничества с американцами в 1983 и арест в 1985. Открыть источник

[36] Союз ветеранов спецназа ГРУ. Убойная жадность или смертельный яд в очках шпиона. Публикация о переданных Сметаниным категориях сведений. В тексте есть редакционные неточности; детали сверх узко использованного перечня не приняты автоматически. Это не опубликованный полный судебный акт. Открыть источник

[37] Agentura.ru. Геннадий Сметанин. Справочное изложение дела, роли Эймса и приговора от 1 июля 1986. Используется с атрибуцией, без утверждения о доступе к закрытому делу. Открыть источник

[38] US Department of State. Portugal Takes Action Against Four Soviets. Официальный американский перечень высылок. Запись от 20 августа 1980 с четырьмя именами и дипломатическими должностями. Дальнейшие назначения и двойная агентурная принадлежность этим документом не устанавливаются. Открыть источник

[39] RTP Arquivos. Revista de Acontecimentos de 1980. Описание архивного видео, фрагмент с отметки 37:02: прощание посла с четырьмя высылаемыми дипломатами. Открыть источник

[40] NEWSru.com. Биография бывшего генерала КГБ СССР Олега Калугина. 26 марта 2002. Использована хронология основных должностей и отъезда в США. Ошибочная конечная дата депутатства в публикации не воспроизводится. Открыть источник

[41] Олег Калугин. Прощай Лубянка. Глава VII, печатные страницы 307–310: Афанасьев, встреча с Игорем Чубайсом, выступление 16 июня 1990. Мемуарное свидетельство, а не независимый протокол. Открыть источник

[42] Коммерсантъ. Олег Калугин заочно предстанет перед судом. 6 мая 2002. Хроника обвинения и упоминание выступления на процессе Трофимоффа. Не используется как полный текст судебного приговора. Открыть источник

[43] RFE/RL. Business Watch, профиль Олега Калугина. 9 апреля 2002. Зафиксированы позиция Калугина относительно показаний и реакция на них. Оценки автора обзора не приняты за судебные выводы. Открыть источник

[44] UPI. Ex KGB general sentenced in absentia. 26 июня 2002. Сообщение о заочном приговоре и пятнадцатилетнем сроке. Открыть источник

[45] IIASA. History. Официальная история: учреждение в 1972 году двенадцатью странами, местонахождение в Лаксенбурге. Открыть источник

[46] IIASA. The founding of the institute. Роль Джермена Гвишиани и его должность в советском ГКНТ. Открыть источник

[47] ФИЦ Информатика и управление РАН. ИСА РАН 40 лет. 7 июня 2016. Создание ВНИИСИ в 1976 году, директора, переименование в 1992 году. Открыть источник

[48] Вестник Европы. Змеиная горка группа ученых становится командой реформаторов. Реконструкция на основе воспоминаний и фотографий участников. В статье есть ошибки в географической подписи и календарной формулировке; в рукописи они не повторяются. Открыть источник

[49] Евгений Спицын в беседе с Виктором Кожемяко. О некоторых пружинах антисоветского переворота. Правда, 13–16 августа 2021. Источник версии о наставничестве Калугина. В соответствующем фрагменте документальное обоснование не предъявлено. Открыть источник

[50] Сергей Васильев. Программы реформирования экономики и запуск экономических реформ в России. Вопросы теоретической экономики, 2026, №1, с.189–214. С.197–198: датировка Альпбаха 9–13 сентября 1991, организатор и авторство текста. Автор был участником событий. Открыть источник

[51] Шанс для России шанс для всех. Альпбахская декларация. Перепечатка текста из Независимой газеты за 28 сентября 1991. Во вступлении приведена другая датировка конференции; она отделена от самого документа и сопоставлена с уточнением Васильева. Открыть источник

[52] Коммерсантъ. Анатолий Чубайс Я известный либеральный империалист. Интервью 2021 года. Рассказ Чубайса о переходе к программе реформ России после августовского путча; свидетельство его собственной интерпретации. Открыть источник

Внешняя политика СССР с широко закрытыми глазами Энди Гопник Глава четвёртая. Возвращение из Лефортова

Andy Gopnik — Fri, 2 Oct 2026 08:15:19 +0000

Внешняя политика СССР с широко закрытыми глазами

Энди Гопник

Глава четвёртая. Возвращение из Лефортова

Десятого октября 1952 года заключённый Евгений Питовранов просил Сталина «не считать меня потерянным человеком». На следующий день начальник Лефортовской тюрьмы подполковник Дуринов отправил заявление в Особый сектор ЦК. В тюремной сопроводительной записке бывший заместитель министра государственной безопасности значился заключённым номер три. Семнадцатого октября Александр Поскребышев, руководивший сталинским секретариатом, переслал письмо Георгию Маленкову. От человека, который недавно распоряжался чужими судьбами, остались номер, несколько страниц и надежда, что их прочтут. [1]

Письмо заканчивалось просьбой дать ему возможность искупить вину трудом на любом участке, даже в самых суровых условиях. Это было точное обращение к власти, для которой человеческая ценность измерялась пригодностью к поручению. Питовранов предлагал сохранить его в качестве работника. В этой формуле соединялись покорность заключённого и настойчивость руководителя, убеждённого, что его профессиональные возможности ещё понадобятся.

Я остановился на пути этого письма. В предыдущей главе Лозовский пытался добиться, чтобы в его дело включили документы, способные разрушить обвинение. Здесь документ должен был совершить другое действие: вернуть автора в поле зрения человека, от которого зависело решение. Питовранов знал устройство ведомства изнутри. Теперь ему предстояло заставить его сработать в собственную пользу. Каждая подпись на сопроводительной записке приближала обращение к нужному кабинету.

К моменту ареста генералу было тридцать шесть лет. За ним стояла стремительная служебная биография: областные управления госбезопасности, руководство ведомством в Узбекистане, московская контрразведка. В 1946–1950 годах он возглавлял Второе главное управление МГБ СССР, затем стал заместителем министра. В конце октября 1951 года его арестовали по делу Виктора Абакумова. Человек с таким опытом понимал, какие решения принимались по существу обвинений, а какие начинались с политического определения самого обвиняемого. [2]

Эта история вошла в поздние рассказы как почти невероятное спасение: арестованный чекист написал Сталину профессиональное предложение и вернулся к работе. Но в документах возвращение занимает месяцы. Оно проходит через смену обвинительных формулировок, признания, повторные обращения и перестройку самого министерства. Чем подробнее становилась последовательность событий, тем отчётливее выступала настоящая ставка: возможность снова объяснять руководству, что происходит в стране и за её пределами.

Летом 1951 года начальник Питовранова, министр государственной безопасности Виктор Абакумов, сам оказался объектом расследования. Толчком послужило заявление старшего следователя Михаила Рюмина. Постановление ЦК от 11 июля объявляло, что руководство министерства препятствовало раскрытию опасных преступлений и скрывало сведения от партийного центра. Среди сюжетов фигурировали арестованный врач Яков Этингер и утверждение о террористической организации еврейской молодёжи. Документ требовал снять Абакумова и судить его. [3]

В постановлении уже содержалась готовая картина происходящего. Недостаток доказательств против предполагаемых преступников превращался в доказательство преступности руководителей, которые не сумели эти доказательства предъявить. Следователи должны были показать, что ведомство сознательно мешало собственной работе. При таком построении дела прежние служебные связи приобретали новый смысл: подчинение министру позволяло включить человека в круг его предполагаемых сообщников.

В апреле следующего года эта логика видна в протоколе допроса самого Питовранова. Двадцать четвёртого апреля его допрашивали с половины второго до пяти часов дня. Двадцать шестого министр Семён Игнатьев направил запись Сталину. Протокол приписывал Абакумову создание преступной группы, подбор кадров по личной преданности и сокрытие материалов от ЦК. Следователь добивался объяснения того, как обычная министерская иерархия была превращена в заговор. Приложенный список распределял названных людей между уже арестованными и теми, кого ещё предполагалось проверять. [4]

Передо мной лежал документ, в котором обвинение становилось картой учреждения. Кабинеты, назначения, знакомства и совместная работа соединялись в одну схему. Питовранов в ней был одновременно источником показаний и фигурантом. Такая двойная роль особенно опасна: сообщая сведения о руководителе, подследственный неизбежно описывает собственное участие в его решениях. Любая попытка доказать свою осведомлённость расширяет пространство личной ответственности.

Тюремный протокол сохраняет прежде всего язык следствия и положение человека, который на этом языке вынужден отвечать. Его нельзя читать как независимый отчёт о действительном заговоре. Зато он с большой точностью показывает, какую версию требовалось построить и какие связи для этого отбирались. В расследовании о власти это самостоятельное свидетельство: аппарат не просто собирал информацию, он задавал форму, в которой информация могла дойти до Сталина.

Питовранов попробовал предложить другую форму. Двадцать третьего апреля 1952 года он написал большое письмо с соображениями о работе госбезопасности. Историк Никита Петров, опубликовавший выдержки по материалам Архива президента России, установил, что Игнатьев направил его Сталину 19 мая. Автор письма признавал партийную правоту своего ареста, осуждал Абакумова, затем переходил к организации разведки. Он предлагал активнее использовать Германию и Австрию, менять методы работы и пересматривать кадровые решения. [5]

Таким образом, в одном потоке шли показания арестованного, в другом возникал проект руководителя. Адресат получал два Питовранова: участника разоблачаемой системы и специалиста, способного её перестроить. Оба текста проходили через то самое министерство, от оценки которого зависела его судьба. Предложение должно было быть достаточно значительным, чтобы задержать его без доклада становилось рискованно уже для тех, кто его пересылал.

В письме содержался и замысел создания агентурных групп, изображающих националистическое подполье и, в отдельных случаях, его зарубежные связи. Через такие группы Питовранов предлагал выявлять людей, которых органы относили к «еврейским националистам». Эта часть документа связывала реформу ведомства с действовавшей политической кампанией. Заключённый показывал, каким образом мог бы участвовать в ней после освобождения. [5]

Здесь проходит важная граница между поиском существующей организации и созданием среды, в которую предполагаемый противник должен войти. Во втором случае спецслужба сама определяет часть наблюдаемого мира. Она организует встречу, подбирает посредника, предлагает действие, а затем фиксирует ответ. Добытые сведения требуют особенно строгого различения между намерением человека и обстоятельствами, созданными для него оперативниками. Иначе учреждение начинает доказывать собственные предположения результатами собственного вмешательства.

Через десятилетия Питовранов рассказывал журналисту Евгению Жирнову о разговоре со Сталиным, в котором обсуждались чрезмерная численность агентуры, качество донесений и соперничество разведки с контрразведкой. По его позднему объяснению, письмо из тюрьмы было способом вернуться к этим вопросам. Жирнов сопоставил рассказ генерала с опубликованным фрагментом письма и показал, насколько иначе выглядели его предложения в документе. [6]

Различие закономерно для воспоминаний человека, пережившего несколько политических эпох. В конце жизни профессионалу легче говорить об улучшении разведки, чем о языке кампании, в которой это улучшение предлагалось. Память сохраняет собственную компетентность и отодвигает цену, которую готов был заплатить за её признание автор письма. Поэтому поздний рассказ особенно интересен рядом с первоначальным текстом: видно, каким Питовранов хотел остаться в истории.

Ещё одна версия сохранилась у Павла Судоплатова, руководителя советских разведывательных и специальных операций. Он писал, что Питовранов обвинял Рюмина в срыве замыслов активной контрразведывательной работы. Существенно, как введено это сообщение: «Позже я слышал». Судоплатов передавал объяснение, ходившее среди профессионалов, а не собственное чтение письма в момент его подачи. [7]

В этой версии проступает борьба двух служебных логик. Следователь стремится получить признание и довести дело до обвинения. Организатор оперативной работы может считать преждевременный арест разрушением длительной комбинации. Одни и те же связи получают противоположную оценку в зависимости от того, кто докладывает: для одного это упущенная преступная группа, для другого контролируемая разработка. Право дать окончательное название происходящему становится частью борьбы за руководство ведомством.

Осеннее письмо возвращает рассказ к человеческому пределу этой борьбы. Питовранов описывал год заключения и суровые условия, признавал тяжёлые ошибки, просил о прощении и возможности исправиться. В нём нет победной интонации человека, который уже убедил Сталина. Обращение от 10 октября показывает, что весенний проект не открыл тюремную дверь сразу. Спустя почти полгода его автор всё ещё пытался добиться решения. [1]

Через месяц его фамилия появляется в другом документе. В журнале посетителей кремлёвского кабинета Сталина за 13 ноября 1952 года записано: Питовранов вошёл в 21 час 35 минут, вышел в 22 часа 15 минут. Одновременно с ним пришли руководящие сотрудники МГБ. В кабинете уже находились Булганин, Берия, Маленков и Хрущёв. Вчерашний заключённый снова присутствовал на совещании высшего руководства. [8]

Сорок минут в журнале приёмов сообщают о перемене больше, чем последующая легенда о милости. Питовранова вернули в круг людей, чьи объяснения могли становиться основанием решений. Двадцатого ноября журнал снова фиксирует его у Сталина, теперь на час. В декабре его имя появляется ещё раз. Возвращение закреплялось доступом. [8]

В тот же день, 13 ноября, правительство сняло Рюмина с должностей заместителя министра и начальника следственной части по особо важным делам. Причина, указанная в постановлении, состояла в том, что расследование не добралось до корней дел Абакумова-Шварцмана и врачей. Игнатьеву предписывалось обеспечить точное выполнение правительственных указаний. Само обвинительное направление сохранялось. Менялся человек, которому поручали добиться результата. [9]

Этот поворот особенно важен для понимания освобождения Питовранова. Его возвращение происходило внутри продолжающейся кампании. Государство могло признать полезность одного заключённого, одновременно требуя довести до конца обвинения против других. Индивидуальное спасение не отменяло правил, которые привели его в камеру. Оно возвращало ему возможность участвовать в их применении.

Пятого января 1953 года приказ МГБ № 006 оформил создание Главного разведывательного управления. В него объединялись внешняя разведка, контрразведка и ряд специальных подразделений. Начальником нового главка назначался первый заместитель министра Сергей Огольцов. Питовранову поручалось Управление по разведке за границей, а Василию Рясному поручалась контрразведка внутри страны. Это было ГРУ Министерства государственной безопасности, отдельная структура от военной разведки Генерального штаба. [10]

Приказ важен и своей краткостью. За перечислением управлений стояла попытка соединить получение зарубежной информации с наблюдением за иностранными связями внутри СССР. Человек, приехавший из-за границы, его московский собеседник и зарубежный посредник могли попадать в работу разных подразделений. Объединение обещало общую картину. Одновременно оно сосредотачивало право истолковывать эту картину в более тесном кругу руководителей.

Для Питовранова это означало возвращение к практической власти. Он получил участок работы, в котором его профессиональные предложения могли превращаться в кадровые назначения, задания и доклады. Внутри министерства изменился и его личный вес: он был человеком, которого Сталин вернул из тюрьмы и поставил во главе зарубежного направления. Такая биография создавала особое положение, но сохраняла зависимость от решения, принятого наверху.

Пятого марта 1953 года Сталин умер. Началась очередная перестройка органов безопасности. МГБ объединили с МВД под руководством Лаврентия Берии. Питовранов оставался в Москве: в марте получил должность заместителя начальника контрразведки МВД, в мае стал первым заместителем начальника внешней разведки. В июле, уже после ареста Берии, последовало назначение уполномоченным МВД СССР в Германии. Кадровая хронология датирует его 17 июля. [2]

Последовательность этих назначений меняет смысл германского эпизода. Между освобождением и отъездом находились новая разведывательная структура, смерть её политического создателя, возвращение Берии к руководству объединённым ведомством и падение самого Берии. Питовранов прошёл через все эти перемены, сохранив руководящие функции. Для рассказа о советской элите это обстоятельство содержательнее любой мгновенной разгадки: профессиональная пригодность и способность встроиться в новое распределение полномочий позволяли переживать гибель прежних опор.

В Германию он направлялся в момент тяжёлого кризиса советской политики. Второго июня 1953 года Совет министров СССР утвердил решение, которое признавало ошибочным ускоренное строительство социализма в ГДР. Документ напоминал, что этот курс был одобрен и в Москве. В нём перечислялись последствия: хозяйственные затруднения, давление на частную инициативу, поспешная кооперация в деревне, недовольство населения и массовый уход людей на Запад. За первые четыре месяца года, согласно приведённым данным, ГДР покинули более ста двадцати тысяч человек. [11]

Я читал этот текст как документ признанного поражения. Советское руководство располагало сведениями, которые связывали кризис с собственными решениями и действиями союзной власти. Оно видело, что люди уходят из страны, которую следовало сделать привлекательным примером нового строя. Внешнеполитическая проблема возникала в повседневной жизни: в снабжении, хозяйстве, возможности работать и распоряжаться результатами труда. Международную позицию СССР ослабляло то, что происходило внутри государства, созданного при его поддержке.

Решение предлагало исправлять курс, облегчать положение населения и учитывать общегерманскую задачу. Перед Москвой стоял выбор приоритетов: укреплять отдельную социалистическую республику или расширять политическую базу движения за объединённую Германию. В документе эти цели ещё пытались согласовать. Он требовал принимать во внимание положение Германии в целом и международную обстановку. [11]

Через две недели кризис вышел на улицы. Июньские выступления начались с социальных требований, в том числе протеста против повышения норм выработки, и приобрели политический характер. Демонстранты требовали свобод и перемен в управлении страной. Восстание было подавлено при участии советских войск. В немецких материалах о работе госбезопасности отмечена важная слабость: преследование предполагаемых агентов и врагов не сопровождалось развитой системой сведений о настроениях населения. [12]

Разница между этими двумя видами знания оказалась решающей. Агентурная разработка отвечает на вопрос, кто связан с противником и что собирается предпринять. Политическое наблюдение должно объяснять, почему недовольство разделяют люди, не связанные друг с другом конспиративно. Если каждую общую реакцию понимать как результат единого руководства, аппарат начинает искать штаб там, где действует совокупность собственных ошибок власти. Чем настойчивее поиск, тем меньше внимания остаётся причинам, уже названным в правительственном решении.

Так германская линия соединилась с предыдущей главой. В деле ЕАК зарубежные контакты получили заранее заданное обвинительное объяснение. Здесь возникал соблазн тем же способом объяснить внутренний кризис союзного государства. Его участники, обстоятельства и последствия были другими. Сходство состояло в управленческой привычке: устанавливать политическую природу события прежде, чем разбираться в совокупности его причин.

Питовранов получил полномочия в системе, которая одновременно занималась разведкой против Запада и направляла работу восточногерманских органов безопасности. Федеральный архив Германии описывает первые годы Штази как период тесной зависимости от советских советников. После июньского кризиса при Питовранове усилились оперативная работа и руководство немецким аппаратом; в Карлсхорсте был выделен специальный отдел советников. Через эту структуру Москва могла влиять на практические решения союзной спецслужбы. [13]

Слово «советник» здесь легко вводит в заблуждение современного читателя. Оно вызывает образ эксперта, чьё мнение можно принять или отклонить. В описываемой системе за ним стояли доступ к информации, связь с вышестоящим центром и возможность вмешиваться в распределение полномочий. Положение Питовранова определялось тем, что немецкие руководители должны были считаться с представляемой им властью.

Это видно в письме Эрнста Вольвебера от 23 сентября 1953 года. Новый глава восточногерманской госбезопасности сообщал первому секретарю ЦК Социалистической единой партии Германии Вальтеру Ульбрихту о визите советского генерала. Составитель документальной публикации идентифицирует его как Питовранова. Поправки генерала, а также замечания советских представителей Владимира Семёнова и Павла Юдина уже были внесены в проект решения. Но по вопросу партийных организаций внутри госбезопасности возникло разногласие: Вольвебер считал советское предложение в представленном виде неприемлемым. [14]

Рядом опубликован сам советский проект. Местным партийным органам предлагалось руководить партийно-политической работой в подразделениях госбезопасности. При этом им запрещалось непосредственно вмешиваться в работу с информаторами, чтобы сохранить конспирацию. На нескольких строках проходила граница между партийным контролем и закрытой оперативной властью. [14]

Вопрос выглядел техническим лишь до тех пор, пока не становилось ясно, что именно защищено от проверки. Руководитель партии мог отвечать за политическое положение района, но не получать прямого доступа к людям и сведениям, по которым спецслужба оценивала это положение. У аппарата оставался собственный путь наверх. В споре о порядке подчинения решалось, чьё описание событий будет иметь преимущество и кто сможет оспорить его происхождение.

Письмо Вольвебера ценно ещё и тем, что разрушает представление о союзном лагере как о неподвижной конструкции. Немецкий руководитель безопасности не просто принимал указания советского представителя. Он обращался к своему партийному лидеру, возражал, добивался обсуждения. При этом участники продолжали действовать внутри общего политического проекта. Их разногласия касались реальной власти над учреждениями, а не обязательного перехода на сторону внешнего противника.

Позднее историк Федерального архива Роджер Энгельманн описал ещё одну линию трения. Питовранов не доверял заместителю руководителя Штази Эриху Мильке из-за неясностей в его прежней биографии. Ульбрихт, напротив, опирался на Мильке. Различались и приоритеты: советскую сторону особенно интересовала разведывательная работа на Западе, тогда как партийное руководство ГДР стремилось прежде всего укрепить собственный внутренний контроль. [15]

Общий язык марксизма-ленинизма не устранял различий между этими задачами. Москва смотрела на ГДР как на часть европейского противоборства и источник сведений о западных планах. Восточногерманский руководитель ежедневно решал вопрос о прочности своей власти. Они нуждались друг в друге, но не могли автоматически считать каждое решение партнёра совпадающим со своим интересом. Питовранов работал именно в этом пространстве зависимостей и несовпадений.

В 1957 году распределение сил изменилось. Ульбрихт добился усиления партийного руководства госбезопасностью; Вольвебер потерял свой пост, министром стал Мильке. Федеральный архив рассматривает этот период как поворот к большей самостоятельности немецкого аппарата и его более выраженной ориентации на внутреннее наблюдение. [13]Питовранов к этому времени уже вернулся в Москву: в марте он возглавил Четвёртое управление КГБ. Позднее последовали работа в Китае, руководство Высшей школой КГБ и переход во Всесоюзную торговую палату. [2]

В его биографии вновь менялись учреждения, а профессиональный опыт оставался востребованным. Питовранов умел работать на стыке закрытого аппарата и среды, которую этот аппарат стремился понять или направить. После Германии эта среда всё чаще включала людей, влияние которых основывалось на личных связях, общественном положении и возможности разговаривать за пределами официального протокола. Именно здесь позднее развернётся история его особой резидентуры, известной как «Фирма». [6]

Но германский опыт оставлял вопрос, который нельзя решить одним увеличением числа осведомителей. Что происходит, когда аппарат хорошо знает отдельных людей, умеет создавать комбинации и защищать свои источники, но недостаточно понимает общество? В таком случае успешная операция может соседствовать с политическим поражением. Можно получить ценный документ, завербовать важного собеседника, сохранить руководителя у власти и всё же не устранить причины, по которым население перестаёт этой власти доверять.

Тридцать шестью годами позже, 31 августа 1989 года, Мильке спросил своих подчинённых, не повторится ли завтра 17 июня. Один из руководителей заверил министра, что этого не произойдёт: они существуют именно для того, чтобы предотвратить подобное развитие. Разговор сохранился в материалах, опубликованных Федеральным архивом. [12]Руководители всё ещё измеряли надёжность государства возможностями созданной для его защиты службы.

Эта реплика возвращала меня к замыслу книги. После чтения воспоминаний Матузова хотелось понять, почему накопленное знание о странах, людях и договорённостях иногда перестаёт влиять на решения. В истории Питовранова обнаруживалась одна из причин: значение знания зависело от положения того, кто его приносил. Заключённому приходилось добиваться права быть услышанным. Уполномоченный мог защищать свой аппарат от вмешательства союзного руководителя. Министр мог принимать само существование службы за гарантию политической устойчивости.

Питовранов вышел из Лефортова и снова получил право докладывать. Это право пережило Сталина, Берию и несколько преобразований ведомства. Дальнейшая его история поведёт к внешней торговле, доверительным контактам и Андропову. А в основании останется опыт, приобретённый между тюремным письмом и кабинетом в Карлсхорсте: власть над информацией начинается с возможности определять, кто будет её передавать, кому позволено её проверять и какое объяснение окажется на столе руководителя.

Источники главы

Документальные источники и мемуарные свидетельства указаны ниже. Сопоставления и исторические выводы принадлежат рассказчику Энди Гопнику.

1. Заявление Е. П. Питовранова И. В. Сталину от 10 октября 1952 года; сопроводительные документы от 11 и 17 октября. Политбюро и дело Виктора Абакумова / под общей редакцией О. Б. Мозохина. Москва; Берлин: Директмедиа Паблишинг, 2021. Документ № 80, с. 470–471. Электронная библиотека исторических документов Российского исторического общества, факсимиле. Источник

2. Питовранов Евгений Петрович. Служебная хронология. Исторический справочник «Щит и меч». Использованы сведения о должностях, последовательности работы в Москве в 1953 году и назначении в Германию 17 июля 1953 года. Источник

3. Постановление ЦК ВКП(б) о неблагополучном положении в МГБ СССР. 11 июля 1951 года. Политбюро и дело Виктора Абакумова. 2021. Документ № 19, с. 91–94. АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 10. Л. 1–6. Обвинительные утверждения документа рассматриваются как содержание постановления, а не как доказанные преступления упомянутых лиц. Источник

4. Записка С. Д. Игнатьева И. В. Сталину с приложением протокола допроса Е. П. Питовранова. 26 апреля 1952 года; допрос состоялся 24 апреля. Лубянка. Сталин и МГБ СССР. Март 1946 – март 1953. Москва: МФД; Материк, 2007. Документ № 207, с. 423–431. АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 220. Л. 170–188. Источник

5. Петров Н. В. Сталин и органы НКВД-МГБ в советизации стран Центральной и Восточной Европы. 1945–1953 гг. Диссертация, Университет Амстердама, 2008. С. 240–242. Анализ письма Питовранова от 23 апреля 1952 года, направленного Сталину 19 мая; ссылка автора на АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 221. Л. 1–12. Источник

6. Жирнов Е. «Бывших офицеров СС вербовали и до меня». Коммерсантъ Власть, № 15, 19 апреля 2004 года. Поздние беседы журналиста с Питоврановым, сопоставление его рассказа с документами и сведения об особой резидентуре «Фирма». Источник

7. Судоплатов П. А. Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930–1950 годы. Глава 11: «Последний период правления Сталина». Автор вводит рассказ о письме Питовранова словами «Позже я слышал», поэтому это свидетельство о позднейшей профессиональной версии событий, а не подтверждение личного знакомства Судоплатова с письмом в 1952 году. Источник

8. Журнал посетителей И. В. Сталина за 1952 год. Записи от 13 и 20 ноября, 15 декабря. На приёме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И. В. Сталиным (1924–1953 гг.). Электронная публикация «Исторические материалы». Журнал удостоверяет присутствие и время приёма; содержание разговоров из него не устанавливается. Источник

9. Постановление Совета министров СССР о следствии в органах МГБ СССР. 13 ноября 1952 года. АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 10. Л. 159. Публикация: Политбюро и органы государственной безопасности. К 100-летию ВЧК, с. 654. Электронная публикация «Исторические материалы». Источник

10. Приказ МГБ СССР № 006 о создании Главного разведывательного управления. 5 января 1953 года. Лубянка. Сталин и МГБ СССР. Март 1946 – март 1953. 2007. Документ № 231, с. 555. ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Т. 6. № 41. Л. 40. Факсимиле. Источник

11. Распоряжение Совета министров СССР № 7576-рс «О мерах по оздоровлению политической обстановки в ГДР». 2 июня 1953 года. Лаврентий Берия. 1953. Стенограмма июльского пленума ЦК КПСС и другие документы. Москва: МФД, 1999. С. 55–59. АП РФ. Ф. 3. Оп. 64. Д. 802. Л. 153–161. Данные об отъезде населения приведены по этому документу. Источник

12. Halbrock, Christian; Kowalczuk, Ilko-Sascha. Volksaufstand im Juni 1953 und das MfS. MfS-Lexikon, Bundesarchiv. Очерк об июньском восстании, состоянии информационной работы госбезопасности и разговоре на совещании Мильке 31 августа 1989 года. Источник

13. Sowjetischer Geheimdienst (Verhältnis des MfS zum). MfS-Lexikon, Bundesarchiv. Советское руководство восточногерманскими органами, роль Питовранова и изменение отношений между партийным руководством ГДР и госбезопасностью в 1950-е годы. Источник

14. Schumann, Silke. Parteierziehung in der Geheimpolizei. Zur Rolle der SED im MfS der fünfziger Jahre. Berlin: Ch. Links Verlag, 1997. Документы № 3 и 4, с. 166–167: письмо Эрнста Вольвебера Вальтеру Ульбрихту от 23 сентября 1953 года и недатированный советский проект о партийной работе. SAPMO-BA, DY 30, J IV 2/202/62, без нумерации листов. Советский генерал в письме идентифицирован составителем как Питовранов. Источник

15. Wie Mielke Minister wurde. Bundesarchiv, подкаст с расшифровкой. Беседа Максимилиана Шёнхерра с историком Роджером Энгельманном. Использованы объяснение недоверия Питовранова к Мильке и анализ различий между советскими разведывательными приоритетами и интересами руководства СЕПГ. Источник

Внешняя политика СССР с широко закрытыми глазами Andy Gopnik Глава третья Дело о разрешённых связях

Andy Gopnik — Fri, 2 Oct 2026 07:54:06 +0000

Лозовский просил приобщить к делу бумаги, за передачу которых его обвиняли в шпионаже. Следствие отказало. В этих бумагах не было секретных сведений.

Эту подробность я встретил в записке генерального прокурора СССР Романа Руденко, направленной в ЦК 1 октября 1955 года. Соломон Лозовский, бывший заместитель наркома иностранных дел и руководитель Совинформбюро, уже был расстрелян. Теперь прокуратура сообщала: содержание переданных им материалов было известно следователям; предъявление документов обнаружило бы несостоятельность обвинения. [1]

Значит, возможность проверки существовала ещё до приговора. Между человеком и его защитой стояло решение о составе папки. В неё можно было включить показания о передаче тайны и не включить сам переданный текст. Читателю дела предлагали историю, из которой заранее убрали предмет спора.

Я вернулся мысленно к молодому Матузову перед архивом Коминтерна. Его удивляло расстояние между официальным рассказом и сохранившимися документами. [16] Теперь это расстояние получило другое измерение. От него зависела жизнь человека, который сам много лет участвовал в создании советского рассказа о мире. Лозовский хорошо знал, как сведения поднимаются к руководству, как превращаются в сообщение для зарубежной печати и какой смысл приобретает подпись под служебной запиской. В собственном деле он оказался лишён возможности заставить эту систему прочитать несколько страниц.

Чтобы понять, откуда взялись бумаги, требовалось вернуться во время, когда американская помощь была частью согласованной советской политики. Начать следовало с людей, которые рассчитывали надолго связать свою работу с Россией.

Иосиф Розен, американский агроном и будущий руководитель «Агро-Джойнта», родился в Москве. В молодости участвовал в социал-демократическом движении, был сослан в Сибирь, в 1903 году эмигрировал в Соединённые Штаты. Там продолжил агрономическое образование. В Россию он вернулся по линии помощи: в 1921 году представлял американский еврейский благотворительный комитет «Джойнт» в работе Американской администрации помощи. После ухода этой организации остался заниматься восстановлением хозяйства. [2]

Его биография соединяла стороны, которые в политической речи принято разводить далеко друг от друга. Российское революционное прошлое, американская профессиональная карьера, возвращение в советскую страну с иностранными ресурсами. В таком соединении Розен видел возможность полезной работы. Для переселенца, получавшего семена и помощь агронома, она проверялась урожаем; для чиновника, разрешавшего проект, также имело значение, кто распоряжается деньгами и какие права получает за это.

Созданный в 1924 году «Агро-Джойнт» помогал переселять евреев на землю и развивать хозяйство в Украине и Крыму. Соглашение с советским правительством было заключено 29 ноября. Советской стороной выступал КомЗЕТ, государственный комитет по земельному устройству трудящихся евреев. [2] Уже сама процедура устанавливала порядок отношений: иностранная организация получала возможность действовать внутри СССР на условиях, согласованных с государством.

В нью-йоркской архивной описи рядом стоят даты новых соглашений: 1927, 1929, 1933 годы. За ними можно проследить продолжительность работы, которую невозможно объяснить случайным разрешением или кратким увлечением отдельного чиновника. Правила пересматривали. Обязательства продлевали. О происходящем составляли отчёты. В этих отношениях возникли собственная память и собственные специалисты. [3]

Финансовый механизм тоже имел вполне определённое устройство. В 1928 году для сбора дополнительных средств создали Американское общество еврейских земледельческих поселений. Его возглавил юрист Джеймс Розенберг. Программа предусматривала средства частных подписчиков и советские процентные облигации; соглашение 1929 года рассчитывалось на десять лет. [2] Это давало американским участникам финансовое требование к советской стороне. Политическое значение такого требования нужно было искать в условиях договора, а затем в том, как стороны завершали расчёты.

Опись фиксирует этот финал особенно предметно. В июне 1938 года советское правительство предлагало выкупить облигации за полтора миллиона долларов; «Агро-Джойнт» требовал три с половиной миллиона. Дальше следуют переговоры и урегулирование. [3] Суммы показывают столкновение интересов без помощи поздней легенды: одна сторона хотела закончить отношения дешевле, другая добивалась возврата средств. Одновременно решалась судьба людей, для которых завершение программы означало потерю гораздо большего, чем финансовое обязательство.

Самуил Любарский, заместитель директора «Агро-Джойнта» и организатор его сельскохозяйственной работы, пришёл в программу с опытом преподавания и управления агрономической школой. В годы погромов он потерял жену и близких. С Розеном был знаком ещё до совместной работы; в 1922 году принял его предложение помогать разорённым земледельческим поселениям. Позднее убеждал переселенцев осваивать более доходные культуры, создавать сады и виноградники. Среди приглашённых им агрономов были его бывшие ученики. [4]

Такие связи складываются медленно. Учитель рекомендует ученика, знакомый специалист отвечает за приглашённого, руководитель принимает решение, потому что знает человека по многолетней работе. По этим отношениям движутся знания и ответственность. В отчёте они выглядят как список фамилий; за каждой стоит причина, по которой одному человеку доверили дело другого.

В марте 1938 года Любарского арестовали. Ему вменили шпионаж в пользу Германии и США, а также подготовку покушений на советских руководителей. Первого сентября Военная коллегия приговорила его к расстрелу; в тот же день приговор исполнили. В архивной биографии указано, что закрытое разбирательство продолжалось пятнадцать минут. В 1959 году приговор отменили. [4]

Первого октября 1938 года было подписано соглашение о прекращении операций «Агро-Джойнта» в СССР. [5] Между расстрелом заместителя директора и оформлением конца программы прошёл месяц. Американская организация ещё согласовывала условия ухода, когда одного из людей, обеспечивших её многолетнюю работу, уже не было в живых.

В этой последовательности меня занимало несовпадение двух порядков. Договорные отношения завершались через переговоры уполномоченных сторон. Судьба советского участника решалась закрытым судом. Для финансового требования существовал собеседник, который мог торговаться. Для человека, обвинённого в иностранной связи, прежние служебные полномочия больше не обеспечивали защиты.

Через несколько лет советскому государству снова понадобилась поддержка тех, к кому можно было обратиться через американские еврейские организации. Началась война с нацистской Германией. Международная солидарность получила непосредственную цену: медицинская помощь, общественное давление в пользу СССР, поддержка совместной борьбы.

Еврейский антифашистский комитет создавался в системе советской военной пропаганды. Его председателем стал Соломон Михоэлс, актёр и художественный руководитель Государственного еврейского театра. Работу комитета курировал Лозовский, занимавший в военные годы пост заместителя начальника Совинформбюро. [6] Это положение определяло и возможности, и пределы деятельности ЕАК. Участники получали право обращаться к зарубежной аудитории от имени советской страны. Они должны были говорить так, чтобы им поверили люди, которых нельзя было обязать к солидарности партийной дисциплиной.

В 1943 году Михоэлс и поэт Ицик Фефер отправились за границу. В секретной записке от 15 июля Лозовский пересылал Александру Щербакову, секретарю ЦК и начальнику Совинформбюро, телеграммы советского посольства о ходе поездки. Американские знакомые, сообщал он, придавали приезду большое значение, связывали его с поддержкой СССР. В записке упоминался и президент Чехословакии в изгнании Эдвард Бенеш: он добивался встречи с гостями. [7]

Этот документ важен своим адресатом. Москва получала сведения о возникающих контактах по служебной линии. Международная известность Михоэлса превращалась в советский ресурс на глазах у руководителей, отвечавших за внешнюю пропаганду. Иностранные собеседники, общественное внимание, приглашения на встречи составляли содержание выполненного поручения.

Сообщение ТАСС, опубликованное в июле 1943 года, описывало митинг на нью-йоркском стадионе Поло-Граундс. Среди представленных организаций назывались Всемирный еврейский конгресс, Американский еврейский конгресс, «Бнай-Брит», профсоюзы. Выступали американские общественные деятели; Михоэлс и Фефер говорили о борьбе Советского Союза. Корреспондент отмечал реакцию собравшихся на имена Сталина и Рузвельта. [8]

В одном пространстве соединились советский патриотизм и американская гражданская жизнь. Чтобы собравшиеся помогли СССР, им не требовалось принять советский строй. Достаточно было общей цели и доверия к людям, которые рассказывали о войне. На этой основе возникало сотрудничество, способное пережить отдельный митинг. Именно его долговечность впоследствии станет источником опасности для советских участников.

Американские документы позволяют проследить материальное продолжение поездки. В декабре 1943 года JDC выделил пятьсот тысяч долларов на помощь Советскому Союзу. Распределение предусматривалось без религиозного ограничения, в районах со значительным еврейским населением. [9] Деньги требовали согласовать, кому достанутся вещи, кто их получит и как организация, собравшая пожертвования, узнает о результате.

Согласия внутри самого JDC при этом не было. Джеймс Розенберг выступал за широкую помощь СССР без требования гарантировать её преимущественное поступление евреям. Другие руководители считали себя обязанными учитывать назначение средств, собранных еврейскими жертвователями. Архивная опись отмечает открытое обсуждение этого разногласия в сентябре 1944 года. [9] Передо мной возникала организация, внутри которой спорили о пределах солидарности с Советским Союзом. Розенберг защищал более широкое сотрудничество; его коллеги настаивали на ответственности перед получателями, ради которых создавался комитет.

У советских участников появлялся собственный вопрос: какие последствия должна иметь международная поддержка для жизни людей внутри СССР? Война уничтожала целые общины. Возвращение из эвакуации означало поиск дома, работы, уцелевших родственников. Возможность говорить от имени страны за границей естественным образом порождала надежду быть услышанным и в Москве.

Пятнадцатого февраля 1944 года Михоэлс, Фефер и ответственный секретарь ЕАК Шахно Эпштейн подписали письмо Сталину. Они предлагали создать еврейскую советскую социалистическую республику в Крыму и заранее назначить правительственную комиссию, которая займётся вопросом. В опубликованном документе сохранились обращения, аргументы и подписи. [10]

Авторы писали о массовом уничтожении евреев, рассеянии эвакуированных, трудностях возвращения и сужении возможностей культурной жизни. Биробиджан представлялся им слишком удалённым от основной массы населения; Крым подходил благодаря климату и уже имевшемуся опыту еврейских национальных районов. Они рассчитывали на помощь евреев других стран, но предлагали строить республику внутри советской системы и обосновывали замысел её национальной политикой. [10]

Перед нами политическая инициатива с собственным масштабом и риском. Руководители комитета выходили за пределы внешней пропаганды и предлагали изменить внутреннее устройство государства. Они стремились превратить достигнутое международное положение в возможность влиять на решение о будущем своего народа. Для руководства страны это означало появление собеседника, который пользовался официальным поручением, но уже формулировал более широкую программу.

В письме Крым описывался через пригодность территории для переселения и её значение для авторов проекта. Отдельного развёрнутого рассмотрения воли существующего населения полуострова в нём нет. [10] Этот пробел тоже принадлежит истории. Люди, переживавшие катастрофу своего народа, искали решение при помощи привычной советской модели территориального переустройства. Обращение предполагало, что центр способен распорядиться будущим целого региона. Предшествующая глава привела меня к договору, заранее назначавшему встречу в ещё не занятом Хельсинки. Здесь похожая уверенность в возможностях государственного решения возникала у просителей.

Связь с довоенным земледельческим проектом проступает в географии и в надежде привлечь помощь из-за границы. Но сам текст 1944 года обращён к новому решению правительства. Его политическое действие состояло в просьбе назначить комиссию. Для дальнейшей судьбы авторов существенным станет то, что они вообще сочли себя вправе поставить такой вопрос перед Сталиным.

Весной 1947 года тема еврейской государственности вошла в советскую внешнюю политику уже через Палестину. Четырнадцатого мая Андрей Громыко, постоянный представитель СССР при ООН, выступил на специальной сессии Генеральной Ассамблеи. Он говорил о несостоятельности британского мандата, о правах обоих народов Палестины и о катастрофе европейского еврейства. [11]

В его выступлении рассматривалась возможность единого независимого арабо-еврейского государства с равноправием населения. Если совместное устройство окажется неосуществимым из-за отношений между арабами и евреями, следовало рассмотреть раздел на два самостоятельных государства. [11] Советский представитель вводил оба решения в официальное международное обсуждение. Право евреев на государственность становилось аргументом с трибуны ООН, а арабские права входили в сформулированные им условия решения.

Для моей истории это поворот к региону, которому Матузов посвятит профессиональную жизнь. Ему достанется наследство, в котором Москва уже поддерживала несовпадающие национальные ожидания. Арабский собеседник мог помнить советскую позицию о разделе Палестины. Израильский собеседник имел собственные основания напоминать о роли СССР. Последующая перемена курса не уничтожала сказанного прежде: оно оставалось частью памяти обеих сторон и могло возвращаться в каждом новом разговоре.

Внутри Советского Союза судьба Михоэлса развивалась по другой линии. В январе 1948 года его убили в Минске, представив гибель как дорожное происшествие. Обстоятельства операции изложены в записке Лаврентия Берии, возглавившего МВД после смерти Сталина, от 2 апреля 1953 года. В ней приведены показания бывшего министра госбезопасности Виктора Абакумова, его заместителя Сергея Огольцова и руководителя госбезопасности Белоруссии Лаврентия Цанавы. Абакумов указывал на приказ Сталина. [12]

Сама записка подчёркивала отсутствие у органов данных о шпионской или террористической деятельности Михоэлса и напоминала о патриотическом характере его зарубежных выступлений. [12] Государственный документ возвращал человеку тот смысл работы, с которым его отправляли в поездку. Сделать это оказалось возможным лишь через пять лет после убийства, при новом распределении власти среди людей, имевших доступ к материалам.

Двадцатого ноября 1948 года Политбюро утвердило решение о роспуске Еврейского антифашистского комитета. МГБ поручалось закрыть его печатные органы и забрать дела. Обоснованием служило утверждение, что комитет распространяет антисоветскую пропаганду и снабжает иностранную разведку сведениями. Завершалось распоряжение словами: «Пока никого не арестовывать». [13]

В этой последней фразе присутствует время. Решение о ликвидации организации уже принято; следующий шаг оставлен за руководством. Сотрудники ещё существуют вне тюрьмы, но их документы переходят к ведомству, которое получило готовую политическую оценку деятельности ЕАК. Внешние связи, создававшиеся с разрешения государства, теперь следовало прочитать в соответствии с этой оценкой.

История дела не двигалась равномерно. В августе 1951 года новый министр госбезопасности Семён Игнатьев сообщал Георгию Маленкову и Лаврентию Берии, что подследственных больше года не допрашивают. Одновременно признавал: почти отсутствуют документы, подтверждающие показания о шпионаже. Спустя несколько месяцев дело было подготовлено к передаче в суд, а в апреле 1952 года Игнатьев докладывал Сталину предложение о расстреле обвиняемых, кроме Лины Штерн. Обе записки опубликованы среди архивных материалов процесса. [14]

Между недостатком подтверждений и предложением казни помещается работа учреждения, которое уже знает, к какому политическому классу отнесены арестованные. Вопрос о доказательстве в такой системе зависит от направления служебного движения. Изменить содержание обвинения значит затронуть ранее принятые решения, признать ошибочность докладов и поставить вопрос об ответственности тех, кто их подписывал. Продолжить дело означает сохранять согласованность ведомственной версии.

В августе 1952 года тринадцать осуждённых по основному делу были расстреляны. Среди них Лозовский, Фефер, поэты Перец Маркиш и Лев Квитко, главный врач Боткинской больницы Борис Шимелиович. [6] Их прежние занятия отличались, но следствие включило их в общую конструкцию. Для завершения этой конструкции международные знакомства, культурная работа и обращения к правительству получили единый обвинительный смысл.

Прокурорская проверка 1955 года установила фальсификацию дела, пытки и давление на экспертов. Руденко сохранял в своей записке политическую критику национальных инициатив ЕАК, однако отделял её от уголовного обвинения: предложение о республике в Крыму не составляло преступления, а обвинения в измене и шпионаже были ложными. В ноябре приговор отменили. [1]

Это различие оказалось решающим. Государство могло отклонить предложенную программу, ограничить полномочия комитета, прекратить финансирование. Для обвинения в государственной измене требовалось другое основание. В деле Лозовского его заменили отбором показаний и отказом предъявить документы, содержание которых мешало следственной версии. Так политическое поражение превратили в доказательство тайной вражды.

Я всё чаще возвращался к этой перемене смысла. Для иностранного партнёра советский представитель оставался тем человеком, который прежде просил о содействии и принимал помощь. В Москве его могли уже описывать иначе. Сам партнёр не выбирал момент такой перемены и не получал возможности пересмотреть прошедшие встречи. Внешняя политика тем самым расходовала доверие, созданное собственными посланниками. Восстановить его затем предстояло другим людям, с другим поручением, но от имени той же страны.

После возвращения из Вашингтона Матузов, по собственному воспоминанию, не получил в Москве работы, соответствовавшей его опыту. Тогда он обратился к знакомому дипломату из Объединённых Арабских Эмиратов: отношения, возникшие на государственной службе, помогли продолжить работу после распада прежней системы. [16] Проблема профессиональной памяти приобрела для него личный характер. Его биография принадлежит иному времени и иному масштабу опасности. Но чтение ранних документов помогает увидеть цену самого навыка: помнить, с какой целью были установлены отношения, что в них обещали и почему собеседник однажды поверил Москве. Такой человек хранит сведения, которые могут оказаться неудобными для очередного официального объяснения.

Сохранялась память и по другую сторону границы. В архиве JDC рядом с рассказом о прекращении программы 1938 года воспроизведена многократная советская виза Ральфа Голдмана на 1991–1992 годы. Бывший руководитель организации добивался возвращения её работы в СССР через переговоры с советскими учреждениями. [5] Между двумя документами прошло больше полувека. Возвращение потребовало новых разрешений и новых договорённостей; сама организация пережила прежнее закрытие.

Эта виза соединяет начало рассказа с распадом советского государства без необходимости приписывать всем участникам один замысел. Институты могут жить дольше политической системы, с которой однажды договорились. Их архивы сохраняют обязательства, неудачи и опыт переговоров. При перемене режима этот опыт снова становится действующим ресурсом. Вопрос о том, кто умеет им пользоваться, будет возвращаться в дальнейших главах.

Но прежде требовалось войти в другое дело. В то самое время, когда бывшие руководители ЕАК ждали суда, в заключении находился Евгений Питовранов, заместитель министра госбезопасности и бывший начальник советской контрразведки. Его арестовали осенью 1951 года. Он тоже искал путь к человеку, способному изменить его судьбу. [15]

Через десятилетия Питовранов рассказывал журналисту Евгению Жирнову, как подбирал содержание письма Сталину: оно должно было пройти через ведомственные канцелярии и заставить адресата увидеть в заключённом полезного работника. В опубликованном фрагменте письма генерал предлагал создавать из агентуры националистические группы и при необходимости изображать их связь с зарубежными кругами. Так он намеревался выявлять людей, которых органы считали противниками. [15]

После дела Лозовского эти строки читались особенно внимательно. Там обвинение присваивало преступный смысл уже существовавшим связям. Здесь профессионал предлагал организовать саму среду, в которой подозреваемые проявят себя. Автор предложения находился по другую сторону тюремной двери и рассчитывал с его помощью вернуться к работе.

Лозовский требовал, чтобы власть прочитала документы о том, что он уже сделал. Питовранов писал о том, что ещё сможет для неё сделать. Оба знали значение доклада, дошедшего до первого лица. Их судьбы разошлись на этом знании.

Источники главы

1. Р. А. Руденко. Записка в ЦК КПСС о реабилитации лиц, осуждённых по делу Еврейского антифашистского комитета. 1 октября 1955 года. РГАНИ, ф. 3, оп. 8, д. 316, л. 118–123. Реабилитация: как это было. Т. 1. С. 264–267. Эпизод отказа приобщить материалы Лозовского, выводы проверки, отмена приговора 22 ноября 1955 года в примечании составителей. Источник

2. YIVO Institute for Jewish Research. Guide to the Papers of Joseph A. Rosen, 1911–1943. RG 358. Биографическая и историческая справки: Розен, учреждение «Агро-Джойнта», КомЗЕТ, соглашения и механизм финансирования через ASJFS. Источник

3. JDC Archives. Finding Aid, New York Office, 1921–1932, Countries and Regions. Раздел USSR: Agro-Joint; дела 511–512 и 533. Опись соглашений и переговоров 1938 года о выкупе облигаций. Суммы полтора и три с половиной миллиона долларов обозначают исходные предложения сторон. Источник

4. JDC Archives. In Memoriam: Samuil Lubarsky. Биография, сельскохозяйственная работа, арест 27 марта 1938 года, приговор и казнь 1 сентября 1938 года, отмена приговора 13 октября 1959 года. Источник

5. JDC Archives. Documenting JDC’s Work in the Soviet Union. Соглашение о прекращении операций 1 октября 1938 года; возвращение организации и советская многократная виза Ральфа Голдмана на период с 1 июля 1991 по 5 апреля 1992 года. Источник

6. Александр Локшин. «Крымское письмо», от которого зависела «судьба целого народа». Лехаим, 15 февраля 2024 года. Использованы сведения об учреждении ЕАК, роли Михоэлса и Лозовского, казни осуждённых 12 августа 1952 года. Источник

7. С. А. Лозовский. Записка в ЦК ВКП(б) о зарубежной поездке Михоэлса и Фефера. 15 июля 1943 года. ГА РФ, ф. 8114, оп. 1, д. 792, л. 11. Еврейский антифашистский комитет в СССР, 1941–1948: Документированная история. М., 1996. С. 198. Просмотрена страница публикации. Источник

8. Сообщение ТАСС о митинге в Нью-Йорке в честь С. М. Михоэлса и И. С. Фефера. Правда, 16 июля 1943 года. Еврейский антифашистский комитет в СССР, 1941–1948. М., 1996. С. 198–199. Характеристика митинга передаётся как содержание сообщения ТАСС. Источник

9. JDC Archives. Finding Aid, New York Office, 1933–1944, Subject Matter. Series 3: Jews in Russia (Non-Polish), дела 430–431. Помощь в 500 тысяч долларов и разногласия Джеймса Розенберга с другими руководителями JDC об условиях помощи СССР. Источник

10. Письмо С. М. Михоэлса, Ш. Эпштейна и И. С. Фефера И. В. Сталину о создании еврейской республики в Крыму. 15 февраля 1944 года. ГА РФ, ф. 8114, оп. 1, д. 792, л. 32–36. Еврейский антифашистский комитет в СССР, 1941–1948. М., 1996. С. 136–139. Просмотрены все четыре страницы публикации. Источник

11. А. А. Громыко. Выступление на специальной сессии Генеральной Ассамблеи ООН по вопросу о Палестине. 14 мая 1947 года. Советско-израильские отношения. Т. I, кн. 1. М., 2000. С. 211–218. Просмотрен полный текст публикации, включая условия единого государства и возможного раздела. Источник

12. Л. П. Берия. Записка в Президиум ЦК КПСС о привлечении к уголовной ответственности лиц, виновных в убийстве С. М. Михоэлса и В. И. Голубова. 2 апреля 1953 года. АП РФ, ф. 3, оп. 58, д. 536, л. 103–107. Лаврентий Берия. 1953. М., 1999. С. 25–28. В основном тексте записки ошибочно указан февраль 1948 года; гибель произошла в январе. Источник

13. Решение Политбюро ЦК ВКП(б) о закрытии ЕАК. 20 ноября 1948 года. Документ № 1 в публикации Г. В. Костырченко «Репрессированная культура. Дело Еврейского антифашистского комитета». Воспроизведены решение Бюро Совета министров и заключительная фраза о временном запрете арестов. Источник

14. С. Д. Игнатьев. Записка Маленкову и Берии о необходимости возобновить следствие по делу ЕАК, 24 августа 1951 года; записка Сталину о направлении дела в суд, 3 апреля 1952 года. Документы № 7 и 9 в публикации Г. В. Костырченко, по материалам ЦА ФСБ РФ. Источник

15. Евгений Жирнов. «Бывших офицеров СС вербовали и до меня». Коммерсантъ Власть, 19 апреля 2004 года. Рассказ Питовранова об аресте и обращении к Сталину; опубликованный фрагмент письма об агентурных группах. Позднее свидетельство генерала и текст письма обозначены в главе раздельно. Источник

16. В. Н. Матузов. В кругу советской элиты. Полвека на дипломатической службе. Предоставленная авторская рукопись. Эпизод работы с архивом Коминтерна; рассказ о возвращении из Вашингтона и контактах с дипломатом из ОАЭ, страницы 114–115 предоставленного документа. Личные обстоятельства переданы по воспоминаниям Матузова.

Вячеслав Матузов и борьба за внешнюю политику России

Andy Gopnik — Thu, 1 Oct 2026 05:50:52 +0000

Andy Gopnik

В начале девяностых Вячеслав Матузов вернулся из Вашингтона в страну, где его прежний опыт больше не обеспечивал ему места. Спустя десятилетия он объяснит этот перелом столкновением с курсом Андрея Козырева. В выступлении, опубликованном в апреле 2026 года, Матузов рассказывает: он не видел, кому мог бы передать отношения с арабскими партнёрами, которым отдал четверть века. Поэтому создал общества дружбы и делового сотрудничества с арабскими странами и Палестиной. Два общества, по его словам, он зарегистрировал за собственный счёт. Так он решил продолжить работу, которую прежде вёл при поддержке государственного аппарата. [1]

В этой детали заключено начало моей истории. Когда учреждение перестаёт нуждаться в человеке, оно не обязательно перестаёт нуждаться в том, что он знает. Между этими двумя обстоятельствами могут пройти годы. За это время можно потерять язык разговора с другой страной, понимание её внутренних конфликтов и людей, готовых отвечать на звонки. Всё это не хранится целиком в архивном деле. Часть государственной памяти существует только в живых людях. Один из них решил, что смена вывесок не освобождает его от прежних обязательств.

Матузов назвал свою книгу «В кругу советской элиты. Полвека на дипломатической службе». Название описывает близость к центру власти; его дальнейшая жизнь ставит вопрос о возможности продолжать службу без этой близости. Читая опубликованные фрагменты книги и сопоставляя их с интервью, я хотел понять, что именно он сохранил. Ответ пришлось искать и у тех, с кем он спорил: в воспоминаниях дипломатов, американских записях переговоров, арабской прессе, документах советского аппарата. В этих источниках Матузов постепенно выходит из привычной телевизионной роли. За комментатором появляется участник борьбы за то, какое место его страна должна занимать на Ближнем Востоке. [2]

Отправная точка этой биографии находится в Колпашеве, в Сибири, далеко от московских дипломатических кругов. Дорога оттуда через МГИМО, изучение арабского языка и зарубежную работу в Международный отдел ЦК принадлежит истории советской социальной мобильности. Страна вкладывала в подготовку человека средства, которых у него самого не было, а затем поручала ему представлять её перед другими. В такой биографии образование и служба связываются взаимным обязательством. Именно так я читаю дальнейший выбор Матузова: полученные возможности превращаются в долг, срок которого не заканчивается вместе с должностью. Это авторское прочтение его поступков; административного документа на подобное чувство не существует. [3]

В опубликованном в Ливане фрагменте воспоминаний Матузов возвращается к Бейруту 1970–1974 годов. Через повседневную жизнь города проступает среда, в которой культура, партийные связи и международная политика постоянно соприкасались. Работа атташе по культуре давала возможность общаться с людьми, чья роль не исчерпывалась официальной должностью. Для советского представителя такое общение становилось самостоятельным источником знания о стране. Впоследствии этот опыт позволял понимать арабскую политику через знакомые имена, биографии и обязательства. [4]

В воспоминании о после Сарваре Азимове Матузов приводит характерный эпизод: ливанский политик Мишель Эдде искал советской поддержки кандидатуре Элиаса Саркиса. Важен сам способ, которым местный политик пытался добраться до Москвы. Дипломатическая должность, культурное представительство и партийная принадлежность воспринимались как разные входы в советскую систему. Азимов напоминал, что представляет Советский Союз, включая ЦК КПСС. За этим стояла практическая проблема: иностранный собеседник должен был понимать, чья позиция является решающей. Матузов видел эту проблему изнутри посольства задолго до собственного спора с признанными авторитетами московской внешней политики. [5]

След этой работы обнаруживается в неожиданном месте. В американском государственном докладе 1987 года о советской деятельности влияния Матузов включён в перечень ответственных работников Международного отдела ЦК КПСС. Напротив его фамилии указаны Ливан и Сирия. Так его место в системе описывал внешний наблюдатель, заинтересованный в выявлении советских возможностей. Это была работа между источником информации и политическим решением: знать людей, оценивать их намерения, готовить материалы, поддерживать отношения. Позднее ведомство исчезнет, но люди по другую сторону этих отношений продолжат помнить того, с кем имели дело. [6]

Карен Брутенц, один из руководителей того же отдела, оставил выразительное описание внутренней механики. МИД ограничивал поступление посольской информации в конкурирующие структуры; личная неприязнь Громыко и Пономарёва превращалась в правило аппаратной жизни. Брутенц пересказывает даже историю о папке: обнаружив материалы Громыко на месте рядом с председательствующим, Пономарёв передвинул их и положил свои. За комической сценой стоял серьёзный вопрос о доступе к первому лицу. Арабское направление, пишет Брутенц, было для Международного отдела особенно значимым: здесь работали личные связи с руководителями партий и государств, здесь сотрудничество с профессиональными дипломатами приносило практический результат. Именно внутри этой системы действовал Матузов. [7]

Сам Матузов в интервью 2019 года вспоминает закрытые сообщения разных ведомств, ливанские и палестинские организации, работу на стыке официальной и партийной дипломатии. Там же он относит к 1974 году свой спор с Примаковым. По его рассказу, Примаков говорил об исчерпанности социалистической системы, а он возражал. Через много лет Матузов запомнил этот разговор как столкновение представлений о будущем страны. Независимой записи беседы нет, но его собственная память о ней многое объясняет: дальнейшие уступки на Ближнем Востоке он воспринимал как продолжение гораздо более раннего отказа от общего дела. [8]

Ливанский политик Элиас Аталла показывает Матузова с другой стороны. В беседе с Гассаном Шарбелем он вспоминает сообщение о желательности шестимесячного пребывания в Москве. Передал его Матузов. Аталла воспринимает этот эпизод как отстранение от политической борьбы в Ливане. В его рассказе советский сотрудник обладает весом потому, что за ним стоит большая система. Это важная подробность будущего перелома: прежде Матузов мог передать решение Москвы; позднее ему придётся убеждать собеседников силой аргумента, опыта и сохранившегося доверия. Советское прошлое давало ему контакты, но оставляло и память о разочарованиях. [9]

Спор о том, кто вправе объяснять руководству события на Ближнем Востоке, возник задолго до перестройки. Летом 1971 года посол СССР в Каире Владимир Виноградов отказывался отправлять сообщения Примакова о намерениях Анвара Садата. В мемуарах Примакова ответ посла звучит так: «Я не пошлю ваших телеграмм, так как не хочу дезинформировать руководство». Примаков поехал в Бейрут и направил оттуда три шифротелеграммы с рассылкой членам и кандидатам в члены Политбюро. Позднее один из его закрытых материалов для ТАСС прочитал Брежнев, а Подгорный потребовал отозвать автора. Несогласие посла удалось обойти. Спор попал на самый верх. [10]

Шифротелеграмма здесь важнее эффектного слова «интрига». Посол отвечал за отношения с Египтом и располагал своей командой. Примаков пользовался особым поручением и другим доступом к руководству. Один считал партнёра удерживаемым, другой предупреждал о его предстоящем уходе. Если центр принимает первую оценку, он продолжает вкладываться в отношения; если вторую, начинает готовиться к их утрате. Право описать действительность становится частью власти над будущим решением. Ближневосточная политика складывалась из борьбы таких описаний.

Одним из источников Примакова был американский журналист Роберт Андерсон; в мемуарах названы также египетские собеседники. Примаков считал поворот Садата вероятным, Виноградов называл его сообщения дезинформацией. Документирован конфликт оценок и обход посольского канала. Степень влияния этих телеграмм на последующие решения Политбюро остаётся отдельным, пока не закрытым вопросом. [10]

Американские документы позволяют проверить важную часть спора. В разговоре с Никсоном 19 мая 1971 года госсекретарь Уильям Роджерс пересказывал встречу с Садатом 6 мая. Египетский президент обещал вывести основную массу советского военного персонала, если удастся договориться о промежуточном урегулировании по Суэцкому каналу. Это условное предложение в торге. Оно подтверждает наличие американского направления у Садата, но не превращает последующие события в заранее завершённый процесс. Египет ещё зависел от советских вооружений и помощи; 27 мая был подписан советско-египетский договор. Вашингтон тоже оценивал ситуацию как борьбу за влияние. [11]

Виноградов в собственной книге оставил формулу: «Наша политика строится в расчете не на те или иные личности, а на главное дело, которому мы служим». Это его общее объяснение советско-египетских отношений, а не найденная стенограмма перепалки с Примаковым. Оно помогает понять позицию посла. Лидер может торговаться, искать альтернативы, раздражать союзника, но отношения с государством не исчерпываются настроением его руководителя. Дипломат должен работать и с зависимостями, и с противоречиями, и с возможностью изменить чужой расчёт. В этом подходе есть профессиональный оптимизм: пространство для действия сохраняется, пока его не закрыли окончательно. [12]

Американское обещание Садата было условным, советская помощь оставалась существенной, договор с Москвой ещё предстояло подписать. Перед нами открытая борьба за Египет. Именно поэтому разница между «партнёр уже потерян» и «партнёра ещё можно удержать» имела значение. Ошибка могла состоять и в доверчивости, и в преждевременном списании союзника. Эта развилка возвращается в последующих спорах Матузова: насколько далеко допустимо идти вслед за переменами и в какой момент приспособление к ним превращается в отказ от собственного влияния.

У Примакова был и особый израильский канал. Американская запись разговора Киссинджера с израильским послом Симхой Диницем от 30 марта 1973 года сохраняет подробности: восемь часов, три встречи в Вене, советские собеседники Примаков и Юрий Котов. Диниц отчитывается перед американской стороной о попытке Москвы начать предметный разговор об урегулировании. СССР добивается признания своего места в регионе, поддерживает арабские требования и признаёт право Израиля на существование. Израильская сторона соотносит этот контакт с усилиями Киссинджера. За одним столом обсуждается мир; за другим решается, кому будет принадлежать дипломатический результат. [13]

Киссинджер формулирует задачу резко: «Мы используем египтян, чтобы сорвать переговоры с русскими», если перевести его реплику на русский. Этот документ показывает американско-израильское стремление ограничить роль Москвы. Примаков в нём выступает переговорщиком, которому приходится преодолевать такое противодействие. Его доступ к израильтянам реален; политический смысл доступа определяется содержанием переговоров. Сводить эти два обстоятельства к одному означало бы пропустить саму борьбу. [13]

Израильские исследователи Изабелла Гинор и Гидеон Ремез сопоставили воспоминания Примакова с израильскими материалами о визите 1971 года. Они описывают путь через Шалхевета Фрейера, связанного с израильской атомной программой и Пагуошским движением, встречи с Голдой Меир, Аббой Эбаном и Моше Даяном. В их реконструкции заметно, как менялась манера Примакова в зависимости от собеседника, а также как расходились позднейшее изложение и израильская запись. Это существенная находка: личная дипломатия действительно открывала ему двери, закрытые после разрыва официальных отношений. Проверять такую дипломатию приходится по материалам обеих сторон. [14]

Дима Адамский в разборе мемуаров Примакова связывает создание канала с решениями высшего советского руководства. У переговорщика было государственное поручение. Но особый доступ давал и личный политический ресурс: возможность выбирать, какие аргументы передать в Москву, какие предложения считать реалистичными, какие риски приемлемыми. Именно здесь находилась уязвимость системы, основанной на немногих доверенных посредниках. Проверить их выводы могла только конкурирующая информация. Поэтому спор Примакова и Виноградова касается самой организации внешней политики. [15]

Курдское направление добавляет к этой картине ещё одну конкуренцию. В американской записке от 27 марта 1972 года отражены связи движения Мустафы Барзани с Израилем и Ираном. Там же описана советская попытка склонить курдов к договорённости с Багдадом; среди посланцев назван Румянцев из Международного отдела ЦК. Иранская поддержка восстания, напротив, рассматривалась как средство ослабить баасистское правительство и советское влияние. Один лидер, несколько внешних партнёров, несовместимые ожидания. Такие пересечения объясняют сложность личной дипломатии Примакова, но не устанавливают общность целей Москвы и Израиля. [16]

Матузов тоже работал с необходимостью разговаривать через разделявшие стороны барьеры. В отчёте ООН о семинаре по Палестине в Куала-Лумпуре в декабре 1989 года изложено его выступление: международное урегулирование, участие ООП, права палестинцев, права израильского народа, политический диалог. Это голос действующего дипломата, для которого компромисс предполагает признание субъектности нескольких сторон. Палестинцы должны участвовать в решении собственной судьбы; Москва должна иметь место в процессе. В дальнейшем он будет возвращаться к этим двум условиям уже в открытом эфире. [17]

В декабре 1990 года Матузов появляется в сообщении Jewish Telegraphic Agency как советник советского посольства, участвующий в вашингтонском обсуждении, организованном Американским еврейским комитетом. Вместе с ним выступает израильский дипломат Шимон Штейн. Матузов защищает отказ от прямых эмиграционных рейсов в Израиль доводом о свободе выбора страны назначения: по его словам, часть людей, получавших израильские визы, стремилась уехать в другие страны. Можно спорить с этим аргументом, но он показывает профессиональную ситуацию: советский дипломат публично отстаивает отдельную позицию перед аудиторией, способной её оспорить. [18]

В феврале 1991 года та же JTA фиксирует его объяснение советской инициативы вокруг войны в Персидском заливе. Москва рассчитывала, что участие в разрешении кризиса обеспечит ей место за столом последующего ближневосточного урегулирования. В этой формуле сходятся интересы страны и его дальнейшая публичная работа. Военное или экономическое присутствие само по себе не гарантирует права участвовать в решениях. За это право приходится бороться дипломатически. Матузов занимался именно такой борьбой в момент, когда возможности союзного государства уже стремительно сокращались. [19]

Рассказывая о собственном решении продолжать работу через общества дружбы, Матузов называет Козырева. Это согласуется с хронологией: Примаков тогда руководил внешней разведкой и возглавил МИД лишь в 1996 году. Потерю прежнего места нельзя приписать его личному распоряжению. Две карьеры расходятся иначе. Примаков получает возможность влиять на новую государственную политику с высших постов; Матузов сохраняет своё направление через общественные связи и последующую публичную работу. Разногласие переживает учреждение, внутри которого возникло. [1, 20]

В «Известиях» от 5 ноября 1992 года я нашёл газетный след перелома. В статье Джона Уоллака «“Утечка мозгов” в посольстве России» сообщается о работе Матузова в московской технологической компании с американскими партнёрами. Поздний пересказ этого сюжета как службы американскому военно-промышленному комплексу оказывается сильнее исходного текста: газета не приводит ни оборонной программы, ни соответствующих обязанностей. Само сообщение о компании остаётся непроверенным по кадровым документам. Зато заголовок точно фиксирует тревогу момента: квалификация, накопленная государством, ищет себе применение за пределами прежней службы. [21]

В опубликованном фрагменте книги Матузова, на странице 94, поворот сформулирован предельно ясно: ослабление связей с сирийской БААС он связывает с усилением прозападной и произраильской ориентации в окружении Горбачёва. Ельцинский период в его оценке доводит этот отказ до предела. Это политическое обвинение участника событий. У него есть конкретный предмет: какие партнёры перестали пользоваться вниманием, кто занял их место и что Россия получила взамен. Так личная история завершившейся карьеры становится частью большого спора о направлении государства. [22]

Матузов ищет истоки поворота значительно глубже перестройки. В «Архитекторах распада» он связывает его с Андроповым, экспертными учреждениями и конвергенцией, то есть сближением элементов двух общественных систем. Здесь его объяснение переходит от дипломатических решений к происхождению правящей среды. Чтобы проверить эту часть рассказа, приходится отойти от Ближнего Востока и проследить, как советское государство выращивало людей, обладавших исключительным знанием внешнего мира. Для Матузова это существенный вопрос: почему один накопленный опыт после 1991 года оказался ресурсом власти, а другой утратил опору? [23]

Самая длинная версия этой истории соединяет Троцкого, Куусинена, «Агро-Джойнт», Еврейский антифашистский комитет, Питовранова, Андропова и Примакова. Архивная проверка меняет рисунок. Вместо непрерывной команды проступают несколько способов взаимодействовать с внешним миром: революционная организация, благотворительная программа, военная общественная дипломатия, разведка, экспертные институты. Иногда их участники сотрудничают. Иногда государство уничтожает людей именно за связи, которые прежде само разрешало. Эта перемена правил оказывается одной из самых жёстких форм борьбы за власть.

Троцкий сам оставил свидетельство о положении Куусинена. Выступая на пленуме Исполкома Коминтерна 9 декабря 1926 года, он называет его среди противников «троцкизма». Первая предполагаемая передача эстафеты оборачивается открытым политическим столкновением. Документа о скрытом сотрудничестве или общей программе в проверенных материалах нет. Зато позднее Куусинен действительно станет покровителем интеллектуальной среды, связанной с Андроповым. Между двумя обстоятельствами лежит несколько десятилетий, в течение которых менялись и люди, и смысл политических формул. История этой среды начинается с её реальных занятий и связей. [24]

«Агро-Джойнт» показывает, насколько практическим могло быть сотрудничество советской власти с американской организацией. С 1924 года программа при согласии государства помогала еврейскому населению осваивать сельскохозяйственный труд в Украине и Крыму, финансировала обучение и хозяйственное устройство. В архиве JDC сохранились соглашения, бюджеты, переписка и отчёты. Чужой капитал, иностранные специалисты и советская социальная политика соединялись в одном проекте. Само государство определяло такое сотрудничество как допустимое и полезное. Позднее оно изменило этот расчёт. [25, 26]

1 октября 1938 года было заключено соглашение о завершении деятельности программы в СССР. Её самостоятельность сокращалась, сотрудники подвергались репрессиям. В архивных описях отдельно видны финансовое урегулирование и переговоры о выкупе обязательств; американская корпорация юридически существовала и после свёртывания советских операций. За словом «отмена» скрываются судьбы людей, хозяйств и договоров. Предположение о залоге Крыма требует иного доказательства, чем наличие облигаций: документа о передаче территориальных прав. Такого основания в изученных материалах нет. [25, 26]

Через несколько лет Крым появляется в другом документе. 15 февраля 1944 года руководство Еврейского антифашистского комитета обращается к советскому правительству с предложением создать там еврейскую республику. Письмо сохранилось в Государственном архиве РФ. Оно подтверждает существование проекта и попытку добиться решения сверху. Организационная передача этого проекта от «Агро-Джойнта» к ЕАК не установлена. Важнее другое: обращение, направленное государственной власти, позднее оказалось материалом для обвинения его авторов в государственной измене. [27, 28]

В записке Генерального прокурора СССР Романа Руденко от 1 октября 1955 года дело ЕАК признано сфальсифицированным. Описаны пытки, ложные показания и несостоятельность обвинений в шпионаже. Крымское письмо разобрано отдельно: обращение к руководителю правительства само по себе не составляло преступления. Это внутренний советский документ, написанный языком собственного аппарата, а не позднее оправдание извне. Он меняет предмет расследования. Установленный здесь факт состоит в фабрикации дела против обвиняемых; доказательств приписанного им антисталинского заговора записка не обнаруживает. [28]

В этой же политической среде действует Евгений Питовранов. В опубликованном обращении к Сталину 1952 года он предлагает создавать контролируемые органами группы с легендированными связями с зарубежными сионистскими кругами, чтобы выявлять и преследовать «еврейских националистов». Исследование Евгения Жирнова сопоставляет текст с позднейшими воспоминаниями генерала. Питовранов здесь выступает организатором преследования таких кругов. Включить его вместе с жертвами подобных обвинений в неизменную общую команду означало бы перевернуть содержание источника. Более того, сама спецслужба предлагает создавать видимость сети: для историка различие между связью и её оперативной имитацией становится решающим. [29]

Позднее тот же Питовранов участвует в создании «Фирмы», особой структуры для получения информации через западных предпринимателей, заинтересованных в советских контрактах. Жирнов описывает её по беседам с генералом и бывшими сотрудниками. В этой реконструкции ключевое условие Питовранова состоит в прямом докладе Андропову, минуя обычное прохождение материала через внешнюю разведку. Сочетание зарубежных деловых контактов с личным доступом к главе КГБ даёт самостоятельный источник влияния. Сам факт закрытой работы ещё не раскрывает её цели, но механизм политического ресурса виден: кто контролирует канал, тот определяет, что и в каком виде узнаёт руководитель. [30]

Вновь возникает знакомая ситуация: посредник обладает сведениями, которые поступают наверх в обход обычной ведомственной цепочки. Так можно преодолеть бюрократическую слепоту. Так же можно усилить одну из конкурирующих оценок и лишить другую своевременного ответа. Каирские телеграммы и «Фирма» показывают сходный механизм особого доступа. Общего штаба эти документы не устанавливают. Они объясняют, почему личные отношения с руководителем в советской системе могли иметь последствия далеко за пределами кадрового покровительства.

Георгий Арбатов в воспоминаниях позволяет восстановить конкретную связь Куусинена и Андропова. В 1958 году Куусинен познакомил их. Позднее Арбатов оказался среди консультантов Андропова; рядом работали Бурлацкий, Бовин, Шахназаров, Богомолов и другие специалисты. Внутри группы обсуждали документы и спорили с большей свободой, чем допускала публичная партийная речь. Это была возможность менять государственный язык изнутри: вводить новые объяснения, делать приемлемыми новые решения. Покровительство обеспечивало защищённое пространство для мысли, а доступ к руководителю превращал мысль в потенциальный политический инструмент. [31]

Игорь Кон в интервью, сохранённом университетским архивом в Неваде, независимо описывает интеллектуальный круг Куусинена и работу над пересмотром официальных догм. Здесь преемственность прослеживается по людям и занятиям. Из такой среды могли вырастать реформаторские представления. Между пересмотром идеологии и сознательным планом распада государства, однако, остаётся расстояние, которого эти свидетельства не заполняют. Историческая сила сети состояла в другом: её участники учились объяснять систему руководителям и предлагать способы её изменить. В момент кризиса именно такой опыт становился особенно востребованным. [32]

После 1991 года перемещение накопленного ресурса видно в отдельных карьерах. Егор Гайдар прошёл Всесоюзный НИИ системных исследований, где работал в 1980–1986 годах, академическую экономическую среду и партийную печать, прежде чем войти в российское правительство. Реформатор нового государства вырос внутри советских учреждений. Для проведения рыночных преобразований пригодились образование, профессиональные контакты и способность формулировать программу. Это документируемая социальная преемственность. Она объясняет происхождение части новой власти лучше, чем представление о людях, внезапно возникших вне старой системы. [33]

Филипп Бобков показывает другую траекторию. Бывший первый заместитель председателя КГБ перешёл в группу «Мост». По исследованию «Коммерсанта», бывшие сотрудники пятого управления составили основу её информационно-аналитической структуры. Меняется работодатель, но остаются навыки, источники и организационные связи. Государственный профессиональный ресурс получает новую цену в частном секторе. Такая преемственность не нуждается в предположении, что все её последствия были запланированы заранее. Она показывает, кто оказался способен перенести свою компетенцию в новую систему и занять в ней сильное положение. [34]

Примаков проходит ещё один маршрут: международные исследования, союзное руководство, внешняя разведка России, МИД, правительство, Торгово-промышленная палата. Его влияние переживает смену государства и несколько смен должности. При этом прямой передачи российской ТПП от Питовранова Примакову в 1991 году не было: первым её президентом стал Станислав Смирнов, Примаков возглавил палату в декабре 2001 года. Деловые, экспертные и государственные среды пересекались, но конкретная хронология важнее внешнего сходства биографий. [20, 35]

Из этой длинной проверки возникает история того, как государство создавало посредников между собой и внешним миром, а затем теряло монополию на их опыт. Одни связи подвергались уничтожению, другие получали политическое покровительство, третьи переходили в новую экономику. Идеи могли сохраняться через учеников и учреждения; навыки могли менять работодателя; личные знакомства могли переживать официальные разрывы. Эти механизмы реальны. Их недостаточно для утверждения о едином замысле, передававшемся от Троцкого до властей 1991 года. Зато они позволяют понять, из какого материала складывалась новая элита.

Теперь можно вернуться к человеку из Колпашева. Матузов тоже обладал ресурсом, созданным советским государством: языком, знанием региона, знакомствами, пониманием чужих политических привычек. В его объяснении начала девяностых этот ресурс создавал обязательство продолжать прежнее дело. История обществ дружбы становится особенно выразительной рядом с карьерами тех, кто нашёл применение своему опыту в новых центрах власти и бизнеса. Матузов выбрал направление, в котором сохранялись люди, знавшие его по работе, и вопросы, которые он считал нерешёнными. Для него исчезновение аппарата не означало исчезновения России с Ближнего Востока.

К 2009 году эта позиция уже звучала перед арабской аудиторией как критика российского курса. Фонд арабской мысли в публикации 2011 года пересказывал интервью Матузова газете Al Arab: ослабление связей с арабским миром он объяснял в том числе влиянием ориентированных на Израиль сил. Одновременно автор публикации положительно оценивал Российско-арабский деловой совет, связанный с Примаковым. В арабской среде видели и российские потери, и полезную работу человека, которого Матузов считал идейным противником. Принадлежность к одной национальной дипломатии не стирала разногласий, а разногласия не отменяли пересечения результатов. [36]

С израильской стороны Примакова также воспринимали неоднозначно. В сентябре 1998 года JTA сообщала о тревоге из-за его предполагаемого проарабского уклона, связей с Сирией, Ираком и Ираном. Израильские собеседники агентства всё же рассчитывали сохранить отношения с Москвой. Для них он был трудным партнёром, способным разговаривать и имеющим собственные обязательства. Этот взгляд важен для портрета противостояния: Матузов критиковал уступки Израилю, тогда как в Израиле могли опасаться арабских связей Примакова. Посредник оказывался предметом противоположных подозрений. [37]

В дневнике посла Александра Бовина есть конкретная сцена работы такого посредника. В конце октября 1996 года Нетаньяху передавал через него тревогу о возможных действиях Сирии. Примаков, находившийся в Дамаске, обсуждал вопрос с сирийцами, затем убеждал израильское руководство, что нападения не будет. Особый контакт давал Москве возможность влиять на расчёт обеих сторон. Цена посредничества зависела от того, какие обязательства она принимала на себя и насколько ей доверяли партнёры. Сам доступ был полезен; спор шёл о его использовании. [38]

Само российско-израильское сближение несомненно. Дипломатические отношения восстановили 18 октября 1991 года. В сентябре 2015 года Нетаньяху после переговоров с Путиным объявил о координации военной деятельности вокруг Сирии для предотвращения столкновений. Последний эпизод произошёл уже после смерти Примакова, поэтому записывать его непосредственно в актив или пассив одного человека нельзя. Но он демонстрирует устойчивое направление политики: Москва считала отношения с Израилем самостоятельной ценностью, даже одновременно поддерживая Дамаск. [39, 40]

Для арабского партнёра у этой политики есть чувствительная сторона. Если безопасность Израиля становится самостоятельным условием российской стратегии, как это отражается на обязательствах перед Дамаском и палестинцами? Интересы арабских государств при этом различаются, и единого ответа от имени всего региона не существует. Матузов настойчиво возвращает в дискуссию цену уступок для конкретного партнёра. Примаков старается сохранить возможность разговаривать с противостоящими сторонами. Между этими задачами возникает напряжение, которое нельзя устранить одним словом «прагматизм». Нужно каждый раз выбирать, какой риск важнее.

В 2011 году выбор становится публичным. В интервью Владимиру Снегирёву Примаков подчёркивает внутренние причины арабских протестов и предлагает работать с новыми силами, включая египетское «Движение 6 апреля» и «Братьев-мусульман». Он считает, что коалиция в Ливии вышла за пределы мандата ООН, но не поддерживает применение Россией вето. Опираться, по его мнению, следует на государственные структуры без Каддафи. В этой позиции сохраняется логика приспособления к политической перемене: отделить государство от уходящего лидера и найти собеседников среди тех, кто получит власть. [41]

На вопрос о поставках Сирии «Яхонтов», против которых возражает Израиль, Примаков отвечает: «Надо учитывать наши отношения с США и Израилем». Затем оговаривает допустимость разрешённых оборонительных вооружений. Это конкретное свидетельство места израильских интересов в его расчёте. Одновременно он критикует израильское стремление сохранять палестинский статус-кво. Примаков пытается удержать несколько отношений сразу. Матузов ставит вопрос о том, что происходит с арабским партнёром, когда его безопасность оказывается переменной в более широком торге. [41]

У объяснения Матузова есть документируемое основание. На брифинге Госдепартамента 24 ноября 2008 года Джеймс Глассман и Джаред Коэн представляли Alliance of Youth Movements: международные контакты активистов, интернет-мобилизацию, участие технологических компаний, встречу в Нью-Йорке. Журналист спрашивал о последствиях поддержки движений в дружественных США государствах, включая Египет. Работа с будущими участниками протестной политики велась публично до 2011 года. Поэтому иностранное участие в развитии этих сетей нельзя вычеркнуть из объяснения арабских событий. [42]

Внешняя поддержка и внутреннее недовольство способны усиливать друг друга. Люди могут выходить на улицу по собственным причинам, а организованные силы использовать их протест в своей борьбе. Для дипломатии решающий вопрос состоит в том, кто заранее готовил контакты, кто получил доступ к новым руководителям и кто ошибся в оценке их прочности. Матузов видел опасность в том, что Москва объявит очередную перемену неизбежной, прежде чем оценит роль её внешних участников и последствия для собственных позиций. За этим возражением узнаётся старый спор о том, когда партнёра начинают считать потерянным.

Позиция Матузова была заметна за пределами российской полемики уже в самом 2011 году. Исследование Атефа Мотамада Абдель Хамида, выпущенное Арабским центром исследований и политических исследований в Дохе, ссылается на его мартовское выступление о подготовке арабских активистов в США. Автор относится к подобным объяснениям критически. Тем ценнее само включение: аргументы Матузова входили в арабскую дискуссию о российской политике и становились предметом профессионального разбора. Он действовал в международном споре, в котором его мнение проверяли и отвергали, а не просто принимали как официальную декларацию. [43]

К лету 2012 года он сам описывает свою задачу как ясное объяснение российской позиции арабской аудитории. В интервью «Русскому вестнику» Матузов говорит, что сверяет выступления с заявлениями президента и МИД, и называет собственный подсчёт: 447 выступлений, включая 141 прямой эфир. В его работе появляется новая форма прежней службы. Для выхода в студию уже не требуется должность в посольстве, но нужны язык, память о регионе и способность отвечать оппоненту немедленно. Государственное заявление превращается в разговор, в котором нельзя скрыться за заранее согласованным текстом. [44]

Сам Примаков со временем также говорил о прямом американском воздействии на египетские события. В интервью 2013 года он обсуждал давление США на египетских военных и американскую поддержку власти Мурси. Следовательно, расхождение нельзя закрепить навечно формулой «один признавал внешнее вмешательство, другой отрицал его существование». Существеннее, на каком этапе вмешательство считалось определяющим, какие силы признавались перспективными партнёрами и насколько допустимым представлялся риск разрушения государственного аппарата. Политическая ответственность складывается из своевременности оценки, а не только из её окончательной формулировки. [45]

Ливийский результат позволяет проверить одну из центральных тревог Матузова на материале, возникшем вне его круга. Комитет по иностранным делам Палаты общин Великобритании в 2016 году пришёл к выводу, что первоначальная защита гражданского населения переросла в смену режима без достаточной стратегии последующего устройства страны. Доклад критиковал качество разведывательной оценки, понимание состава оппозиции и недооценку рисков. Британское правительство оспорило существенную часть выводов комитета. Тем не менее спор уже шёл внутри государства, участвовавшего в интервенции, и касался именно тех опасностей, на которых настаивали противники разрушения ливийской государственности. [46, 47]

Последствия ливийской интервенции возвращают вес предупреждению: смена лидера и сохранение государства не являются автоматически совместимыми результатами. Найти новых собеседников недостаточно, если разрушаются учреждения, способные выполнять договорённости. В этой части аргумент Матузова выдерживает столкновение с последующим опытом. Он заставляет измерять дипломатическую гибкость также способностью предвидеть разрушение партнёра. Позднее согласие с риском уже не возвращает возможностей, существовавших до принятого решения.

Впрочем, эта новая служба началась задолго до арабских восстаний. В расшифровке Al Jazeera от 24 августа 2002 года Матузов объясняет связи России с Ираном, Ираком и КНДР через самостоятельные интересы Москвы. В передаче 19 февраля 2009 года он обсуждает российско-иранское сотрудничество, вооружения и американскую политику. Меняются поводы, сохраняется предмет: право России определять собственную линию. Арабский эфир становится местом, где бывший сотрудник аппарата продолжает бороться за российское участие в обсуждении регионального будущего. [48, 49]

Самое выразительное внешнее признание я нашёл у его оппонента. В декабре 2011 года Дэвид Поллок из Вашингтонского института ближневосточной политики написал, что неоднократно спорил с Матузовым в арабоязычных телепередачах. Поллок разбирает его доводы о сирийских исламистах и угрозах России, затем предлагает способы изменить московский расчёт, включая сигналы сирийской оппозиции и израильского министра Авигдора Либермана. Американский аналитик воспринимает аргумент Матузова как препятствие, с которым следует работать. Это и есть проверяемый признак востребованности: человека слушает противник, потому что считает его слова политически значимыми. [50]

Матузов позднее рассказывает о продолжительном обсуждении в том же Вашингтонском институте в июне 2012 года. Личная встреча с Мартином Индиком найденными документами не установлена; институциональное пересечение подтверждено лучше. Но для биографии существенно уже то, что Вашингтон возвращается в неё после завершения посольской службы. Раньше Матузов объяснял позицию государства в качестве дипломата. Теперь в американском экспертном пространстве обсуждаются аргументы человека, удержавшего собственное место в арабском разговоре. [50, 51]

Связи с арабскими политиками тоже продолжают жить. Матузов вспоминает поездку с Николаем Иноземцевым на поминовение Камаля Джумблата. В других рассказах появляются организация встречи Валида Джумблата с российским политиком в 2001 году и делегация пятнадцати депутатов Государственной думы из пяти фракций, приезжавшая к Ясиру Арафату. Для таких встреч нужен человек, которого знают по обе стороны. Учреждения могут перестать общаться, а посредник ещё способен восстановить разговор. В этом практическое содержание профессиональной памяти: она соединяет конкретных людей в тот момент, когда возникает новая потребность в контакте. [8, 52]

Говоря об Омане в интервью 2020 года, Матузов вспоминает контакты с руководителями, получившими образование в СССР, и упущенные возможности делового сотрудничества. Здесь его привязанность к прежним связям приобретает вполне хозяйственный смысл. Подготовленный специалист становится руководителем; знакомство, возникшее через образование, может открыть разговор о торговле и совместной работе. Если этим не пользоваться, отношения постепенно утрачивают содержание. За резкой политической полемикой Матузова постоянно присутствует такая конкретика: страна уже вложилась в возможность сотрудничества, а затем перестала помнить, чем располагает. [52]

Поэтому я вижу в противостоянии Матузова и Примакова спор о цене сохранения международного влияния. Примаков стремился удерживать доступ к противостоящим сторонам и место России в переговорах. Матузов настойчивее говорил об обязательствах перед партнёрами, цене уступок и опасности разрушения государств. Их подходы могли сходиться в отдельном решении и расходиться в следующем. Израильские, американские и арабские интересы входили в этот спор через конкретные предложения, ограничения и контакты. Политическую принадлежность здесь раскрывают решения; происхождение человека не заменяет их анализа.

Такая история не сводится к возвращению одного человека в кабинет, которого он лишился. Возвращается потребность в сохранённом им знании. Арабская телестудия требует специалиста, способного объяснять Россию без переводчика между профессиональными мирами. Американскому оппоненту приходится отвечать на его доводы. Российская делегация нуждается в человеке, который поможет возобновить разговор. В этих эпизодах то, что выглядело остатком завершившейся карьеры, снова становится действующей силой. Востребованность видна в работе, даже если она не оформлена назначением.

Есть и почти буквальное возвращение. В 2026 году ливанское издание публикует фрагмент арабской книги воспоминаний Матузова: снова Бейрут, снова начало семидесятых, снова город, в котором складывались его первые профессиональные связи. Теперь его опыт становится рассказом для людей той страны, где он когда-то представлял Советский Союз. Между этими двумя появлениями лежат исчезновение государства, смена российских приоритетов и десятилетия публичных споров. Сохранилась возможность быть услышанным. [4]

Можно представить профессиональную верность как неподвижность, как нежелание заметить, что мир изменился. В судьбе Матузова интереснее обратное: меняются способы работы. Партийный аппарат сменяется общественной организацией, закрытое сообщение становится телевизионным спором, знание людей помогает собрать новую встречу. Постоянным остаётся убеждение, что у России есть собственные интересы в регионе и ответственность за отношения, в которые она однажды вступила. С этим убеждением можно спорить по каждому отдельному решению. Оно даёт биографии внутреннюю непрерывность.

Рассказ о создании обществ дружбы придаёт этой верности человеческий масштаб. У человека ещё есть немного собственных средств и дело, которое он считает необходимым продолжить. Он принимает решение сам. Для меня именно в таком поступке прочитывается человек из Колпашева, считавший полученный от страны шанс обязательством перед нею. Сохранённые ремесло, память и готовность вступать в спор становятся его вкладом в будущее, срока наступления которого он не мог знать.

Государство может за одно решение отказаться от отношений, которые создавались десятилетиями. Вернуть их тем же способом невозможно. Нужен собеседник, который помнит, с чего всё начиналось, что было обещано и почему ему однажды поверили. В этом и состоит ценность, пронесённая через биографию Матузова. Мальчик из Колпашева получил от своей страны путь в большой мир. В дальнейшем он продолжал сохранять для неё дорогу обратно к людям, с которыми этот мир пришлось строить.

Карта проверенных связей

Краткая проверка исторической линии. Номера отсылают к источникам в следующем разделе. Формулировка «не установлено» относится к материалам этого исследования.

Связь или гипотеза	Результат проверки
Троцкий → Куусинен	В речи 1926 года Троцкий называет Куусинена противником. Общая скрытая программа в изученных материалах не установлена. [24]
«Агро-Джойнт» → крымское предложение ЕАК	Документированы разные проекты 1920–1930-х и 1944 года. Передача договора, капитала или руководства от первого ко второму не установлена. [25, 26, 27]
ЕАК → «заговор против Сталина»	Прокурорская проверка 1955 года установила фабрикацию обвинений. Дело ЕАК не подтверждает такой заговор. [28]
Питовранов → еврейские организации	Публикация его письма 1952 года описывает предложение агентурных провокаций против них, а не доказанное сотрудничество с ЕАК. [29]
Куусинен → Андропов → консультанты	Личная и кадровая связь подтверждается воспоминаниями Арбатова; интеллектуальная среда описана также Коном. [31, 32]
Питовранов → Андропов	Особый разведывательный канал и личный доклад описаны в журналистском расследовании по интервью с участниками. Полное оперативное дело не открыто. [30]
Советские структуры → элиты после 1991 года	Прослеживаются отдельные карьеры: Гайдар, Бобков, Примаков. Это установленные переходы людей и навыков, не доказательство единого штаба. [20, 33, 34, 35]
Примаков → Израиль	Секретный канал подтверждён современным событиям американским документом. Интересы сторон и итоговая выгода требуют оценки по отдельным решениям. [13, 14, 41]
Матузов → общественная дипломатия	Его рассказ о собственном решении продолжать работу подкреплён многолетними публикациями и свидетельством зарубежного оппонента. [1, 44, 48, 49, 50]

Источники и примечания

Воспоминания передают позицию названного участника; современная событиям запись и поздняя интерпретация различаются в примечаниях. Авторские выводы не заменяют свидетельства источника. Ссылки ведут на документы, публикации или доступные копии.

1. Вячеслав Матузов. «Автомат и оливковая ветвь». Книжный День × Delib, публикация 17 апреля 2026. Фрагмент 13:35–14:53; доступные субтитры платформы. Рассказ об уходе при Козыреве и создании обществ за свой счёт. Источник

2. Матузов В. Н. В кругу советской элиты. Полвека на дипломатической службе. Тион, 2026. 272 с. ISBN 9785908026741. Библиографическая запись; опубликованные фрагменты и выступления автора указаны отдельно. Источник

3. Биографическая справка Rus.team. Использована только общая привязка к Колпашеву и дипломатической профессии. Даты рождения и учёбы в сетевых справках расходятся; спорные подробности из этой справки не заимствуются. Источник

4. Вячеслав Матузов, Юсеф Муртада. Фрагмент книги «За дверями холодной войны» (арабское издание). Nidaa Al Watan, июль 2026. Воспоминания о Бейруте 1970–1974 годов. Источник

5. Матузов В. Н. «Годы в Ливане», в подборке «К 100-летию Сарвара Алимджановича Азимова». Международная жизнь, № 5, 2023. Использован подписанный Матузовым раздел. Источник

6. US Department of State. Soviet Influence Activities: A Report on Active Measures and Propaganda, 1986–87. August 1987. Приложение, печатная с. 6: Responsible Workers, Matuzov, Vyacheslav; Lebanon, Syria. Источник

7. Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. М.: Международные отношения, 1998. Часть III, раздел об отношениях Международного отдела ЦК с МИД. Свидетельство участника о ведомственном соперничестве и контроле информации. Источник

8. Интервью Матузова EADaily; перепечатка в авторском блоге «Завтра», 28 марта 2019: «Михаил Горбачев - пешка в плане по развалу СССР». Ретроспективный рассказ об аппарате, арабских контактах и споре 1974 года. Источник

9. Гассан Шарбель. Интервью с Элиасом Аталлой, часть 2. Asharq Al-Awsat, 19 сентября 2025. Раздел «Отправка в Москву» (перевод заголовка). Личное свидетельство Аталлы об эпизоде с Матузовым.Источник

10. Примаков Е. М. Конфиденциально. Ближний Восток на сцене и за кулисами. М.: Российская газета, 2012. С. 142–145. Каирский спор, отправка телеграмм из Бейрута и реакция руководства изложены самим Примаковым. Источник

11. FRUS, 1969–1976, Vol. XIII, Document 241. Разговор Никсона и Роджерса 19 мая 1971 года, сообщение о встрече с Садатом 6 мая и последующие оценки советско-египетского договора. Источник

12. Виноградов В. М. Египет: От Насера к Октябрьской войне. Из архива посла. М.: ИВ РАН, 2012. С. 48–49. Проверены текст и скан. Рассказа о споре с Примаковым в этой публикации не найдено.Источник

13. FRUS, 1969–1976, Vol. XXV, Document 43. Memorandum of Conversation, March 30, 1973. Диниц, Идан, Киссинджер, Родман. Современная событиям американская запись израильского отчёта о венских встречах. Источник

14. Isabella Ginor, Gideon Remez. The Soviet-Israeli War, 1967–1973. Oxford University Press, 2017. С. 237–239. Авторское сопоставление израильских записей с мемуарами Примакова; оригиналы израильских записей отдельно не получены. Источник

15. Dima Adamsky. H-Diplo Review, 2010. Рецензия на Russia and the Arabs Евгения Примакова. Разбор секретного советско-израильского канала. Это исследовательская интерпретация, а не публикация полного дела Политбюро. Источник

16. FRUS, 1969–1976, Vol. E–4, Document 301. Memorandum from Harold Saunders to Alexander Haig, March 27, 1972, с приложениями. Иранская и израильская помощь Барзани; советская делегация февраля 1972 года. Источник

17. ООН. Twenty-third United Nations Seminar on the Question of Palestine. Kuala Lumpur, 18–22 December 1989. Отчёт, пункты 39–40, PDF с. 14. Изложение выступления Матузова, не дословная стенограмма. Источник

18. JTA. Soviet Official Says Direct Flights Would Restrict Freedom of Choice. 19 December 1990. Использован индексированный архивный текст; прямая выдача JTA во время проверки возвращала ограничение доступа. Источник

19. JTA. Behind the Headlines: Soviets Hope Initiative on Iraq Will Buy Them Seat at Peace Table. 28 February 1991. О выступлении 25 февраля. Перепечатка: The Jewish Voice, 8 марта 1991, с. 13.Источник

20. ИНИОН РАН, ПартАрхив. Справка о Торгово-промышленной палате РФ и Евгении Примакове. Использована хронология должностей: СВР, МИД, правительство, ТПП. Источник

21. Джон Уоллак. «“Утечка мозгов” в посольстве России». Известия, 5 ноября 1992, № 243 (23817), с. 3. Проверен скан полосы. Газетное сообщение не является трудовым документом или доказательством службы в ВПК США. Источник

22. Матузов В. Н. В кругу советской элиты. С. 94. Изображение страницы в открытом предпросмотре Kniga.lv. Использована авторская оценка изменения советского ближневосточного курса; вся книга по этому предпросмотру не прочитана. Источник

23. Вячеслав Матузов. «Архитекторы распада». Завтра, 2019. Авторское политическое объяснение преемственности экспертных кругов, конвергенции и советского распада. Источник

24. Leon Trotsky. Speech at the Seventh Enlarged Plenum of the ECCI, December 9, 1926. International Press Correspondence, Vol. 7, No. 2, 6 January 1927, pp. 34–39. Электронная публикация Marxists Internet Archive. Источник

25. JDC Archives. Documenting JDC’s Work in the Soviet Union. История программы «Агро-Джойнт», воспроизведение соглашения 1 октября 1938 года и материалы о возвращении JDC в СССР.Источник

26. JDC Archives. Finding Aid: New York Office, 1921–1932, Countries and Regions. Дела 510–512a, 521, 533, 545, 550. Описания соглашений, свёртывания операций, финансовых расчётов и ликвидации корпорации в 1952 году; не сплошное чтение всех дел.Источник

27. Письмо ЕАК в СНК СССР о создании еврейской республики в Крыму. 15 февраля 1944. ГА РФ, ф. 8114, оп. 1, д. 792, л. 32–36. Карточка ЭБИД со сканом публикации. Источник

28. Записка Р. А. Руденко в ЦК КПСС, 1 октября 1955. РГАНИ, ф. 3, оп. 8, д. 316, л. 118–123. Реабилитация: как это было, т. 1, с. 264–267. Электронная публикация «Исторических материалов».Источник

29. Евгений Жирнов. «Бывших офицеров СС вербовали и до меня». Коммерсантъ Власть, 19 апреля 2004. Публикация фрагмента письма Питовранова и его сопоставление с поздним рассказом генерала. Источник

30. Евгений Жирнов. Продолжение расследования о Питовранове и «Фирме». Коммерсантъ Власть, 26 апреля 2004. Основано на беседах с Питоврановым и его бывшими сотрудниками; это свидетельства, а не полностью открытый оперативный архив.Источник

31. Арбатов Г. А. Затянувшееся выздоровление (1953–1984 гг.). Свидетельство современника. 1991. С. 80–83. Куусинен, знакомство с Андроповым, состав и методы работы консультантской группы. Источник

32. Игорь Кон. Интервью Дмитрию Шалину, 19 апреля 1996. University of Nevada, Las Vegas, International Biography Initiative. Рассказ участника о Куусинене, Арбатове и обновлении идеологической работы. Источник

33. Институт Гайдара. Биография Е. Т. Гайдара. ВНИИСИ, 1980–1986; Институт экономики и прогнозирования научно-технического прогресса, 1986–1987; дальнейшая исследовательская и государственная работа. Источник

34. Евгений Жирнов. «Одна жизнь Филиппа Денисовича». Коммерсантъ Власть, 5 декабря 2000. Работа Бобкова и бывших сотрудников КГБ в группе «Мост». Источник

35. ТПП РФ. Официальная историческая хроника «Знаковые события». Учредительный съезд 19 октября 1991 и избрание Станислава Смирнова; избрание Евгения Примакова 14 декабря 2001. Источник

36. Arab Thought Foundation, Ofoq. «Российско-арабские отношения в новое время» (перевод заголовка). 2 November 2011. Пересказ интервью Матузова Al Arab от 26 февраля 2009. В статье ошибочно назван послом; в эссе используется его действительная должность советника. Источник

37. Lev Krichevsky. News Analysis: Pro-Arab Tilt of New Premier in Russia Is Cause for Concern. JTA, 16 September 1998. Современное назначению Примакова изложение израильских опасений и ожиданий. Источник

38. Бовин А. Е. 5 лет среди евреев и мидовцев, или Израиль из окна российского посольства. 2002. Записи конца октября 1996 года; PDF с. 244. Переговоры о сирийско-израильской напряжённости.Источник

39. Кнессет. Foreign Affairs and Defense Committee Holds Zoom Meeting with Russian Senators. 21 October 2020. Официальное указание даты восстановления отношений: 18 октября 1991 года.Источник

40. Reuters. Israel, Russia to Coordinate Military Action on Syria: Netanyahu. 21 September 2015. Сообщение о заявлении Нетаньяху после встречи с Путиным; не текст закрытого соглашения.Источник

41. Интервью Евгения Примакова Владимиру Снегирёву, «Голос России», 8 апреля 2011. Перепечатка Iran.ru: «Международная коалиция вышла за рамки мандата ООН». Ливия, вето, Сирия, Израиль, новые египетские силы. Источник

42. US Department of State. Briefing on the Alliance of Youth Movements Summit. James K. Glassman and Jared Cohen, 24 November 2008. Использована индексированная официальная стенограмма; архивный сайт нестабилен. Источник

43. Atef Motamad Abdul Hamid. Russia and the Arabs: The Rise of Pragmatism and the Waning of Ideology. Arab Center for Research & Policy Studies, Doha, December 2011. С. 19, примечание 42, ссылается на интервью Матузова от 19 марта 2011. Источник

44. Филипп Лебедь, Вячеслав Матузов. «Сирия: информационная война внутри российского пространства». Русский вестник; перепечатка Русской народной линии, июль 2012. Числа 447 и 141 приведены как собственный подсчёт Матузова. Источник

45. Евгений Примаков. «США предъявили египетской армии ультиматум». Интервью «Голосу России», 3 июля 2013; публикация РСМД. Оценка американской политики в отношении Мурси и египетских военных. Источник

46. House of Commons, Foreign Affairs Committee. Libya: Examination of Intervention and Collapse and the UK’s Future Policy Options. Third Report, Session 2016–17. Summary. Источник

47. UK Government Response to the Foreign Affairs Committee’s Report on Libya. Session 2016–17. Правительство оспаривает часть выводов парламентского комитета; различие позиций сохранено в эссе. Источник

48. Al Jazeera. «Последствия соглашения в Мачакосе и другие темы», программа «Еженедельное досье» (перевод заголовков). Внутри расшифровки указана дата эфира 24 августа 2002; 2004 в URL не является датой передачи. Сегмент с Матузовым. Источник

49. Al Jazeera. Программа «За новостями» (перевод названия), 19 февраля 2009. Расшифровка дискуссии с Матузовым о российско-иранских отношениях. Источник

50. David Pollock. Breaking Assad’s Hold on Russia. The Washington Institute, PolicyWatch 1885, 22 December 2011. Свидетельство участника арабоязычных теледискуссий с Матузовым и его политические рекомендации. Источник

51. Интервью Вячеслава Матузова, перепечатка E-News, 20 апреля 2019: «США пожертвовали Израилем ради “арабской весны”». Рассказ о встрече в Washington Institute в июне 2012. Личное участие Мартина Индика не установлено. Источник

52. Игорь Шишкин, Вячеслав Матузов. Интервью в «Завтра», 8 октября 2020. Использованы автобиографические эпизоды об Омане, Арафате, российской депутатской делегации и Джумблате. Религиозно-политические обобщения автора не приняты как установленные факты. Источник

bring you the best travel Hermes outfits for women

Gross Vienna — Wed, 16 Sep 2026 09:15:50 +0000

Wear one with a trench coat and loafers for a perfect fall-ready look. Transition to Knee styled with shorter during the summer can later be swapped with knee-high boots in the fall. Plus, it's also a perfect opportunity to mix neutrals like navy and. Where some brands took the chance to celebrate contemporary Hermes Sneakers Slae designers, others looked into their own archives, releasing re- of house icons. presented the second of Archivo, reproducing 13 historic looks just a few short months after its founder's passing. At, creative director Maria held court with VICs to mark the re- of 20 historic designs. I travel with a train case to hold all my beauty. She's a corporate stylist in Toronto who's hired by companies and C-suite executives to level up their looks, especially before company-wide conferences and public events like panels. While we were there to the sculptures, paintings, and other objets d'art, we couldn't help but notice all the arty takes everyday dressing.

It's not Fashion without loads of A-listers at the Hermes shows. Which brings up the question Who will have the buzziest front row this season? and always pack in the VIPs. Last season alone, nabbed Jessica, Oprah, and Usher, while had brand ambassadors Fanning and Charles in attendance. Earlier this summer I started noticing that the Hulken suddenly took over street corners and crosswalks in my Brooklyn. You'd hear the small rumble of its wheels before spotting it, often with a shiny, reflective exterior in cheery colors like bright pink or sky blue. The comes in three sizes, sits atop five wheels that rotate 360 degrees, folds down flat, and is outfitted with two sets of handles so people of any height can grab one and drag it along.

Let's face it-all too often, travel is not so glamorous. With flight cancellations, long TSA lines, and schlepping luggage, you may not feel chic throughout it all, but your travel look can still be. As peak summer travel is here and some of the busiest travel months are still ahead, we drew inspiration from a few of our favorite celebrities to bring you the best travel Hermes outfits for women, making your next excursion all the more stylish. In the last year alone, China's share of US imports by volume has dropped from 36 to just 28 of total US imports. A Seasonal versatility behind summer's matching sets can easily transition into fall. A garment's story happens across dozens of tiers, often in multiple countries, with a fragmented supply chain operating in silos, says Moore.

To this end through hermessshoessale.com, the creative director is experimenting with innovations to bring Beth's styles and fabrics into the present day. In fact, metallics showed up across the week, in glittering gold at, rumpled silver at MSGM, and liquid gold co-ords and at. It's like school 20 years of learning, and I'm finally ready to launch my vision. It's also not restrained to certain seasons. We can wear in the summer now, right? In, the bag went with me to Copenhagen, where I styled it with and little. And it just as right during the winter draped over the shoulder of sleek wool. Luxury brand High has reimagined their beloved pull knit pant in a Hawaiian floral with a contrasting, eyelet-embellished faux tie and does something similar in a knee-length skirt. Madelyn founded Made, a compilation of the first syllables of her first and last names, in, but the brand's- and surf-inspired image really took in. Made sells nylon board shorts-available in ultra short, knee-length, and trouser varieties-in cherry red, electric blue, and bright yellow.

Maison Margiela collection for Diotima more urgent

Gross Vienna — Wed, 16 Sep 2026 08:26:43 +0000

We see that they work wonders for us. They may not always drive high-volume sales through maisonmargielassale.com, but they do keep the conversation interesting. Customers are definitely very adventurous when it comes to footwear. EMV remains an important benchmark it quantifies the impact of press, influencers, and celebrity activity, and allows brands to understand what cuts through at scale. Unlike, most celebrities and everyday travelers took a much more casual approach. If there is one material to add to your wardrobe this season, it's pony hair. An offshoot of the quiet luxury movement, these are clothes you wear and not the other way around. It's a sales-friendly, buy-now-wear-forever kind of fashion. And then came the maximalists.

Plus, it's also a perfect opportunity to mix neutrals like navy and. Stewart's go-to Samba is a highlighter-bright riff the, complete with a jet- base and neon green tri-stripes. She's worn the eye-searing sneaker with ultra-baggy shorts, graphic, and even to appear The, pairing it with a leather Alex. I have come to realize that, after all, is the color for me. If her debut was an introduction, Scott's Maison Margiela collection for Diotima more urgent. One of the best packing tricks I've picked up came from my sister, Sarah, who swears by packing as flat as possible. Ganni's partnership with fellow Copenhagen brand Stem has been lodged in my brain since it launched in. But these days, it's more often found in, where the look has been trending over the past year. One of the most notable examples of the pump's influence women's footwear is Vara shoe.

The biggest thing I had to spin its head was learning to design from material reality, not creative desire, says Holland. Starting with the materials that are available and then trying to bring them to life comes with its own frustrations. Often, we'll try a design and we just don't have the machinery for it, or we don't have capacity to make it, so we're constantly going back to the drawing board to redesign it in a way that works for the supply chain. My approach is two-fold stripping out what I haven't worn in a while, and then building what's left. One day, a punchy, embellished pencil skirt paired with a shirt will make an appearance her grid the next, a tailored suit and another day, a simple, upturned jeans and trainers. that Maison Margiela series, she played main character Rachel for seven seasons, but she left shortly before marrying Prince.

As in previous seasons, led the pack, ranking as the top-performing show across all four cities. The Maison Margiela Shoes Sale house generated in, accounting for roughly 22 of total EMV. That performance was once again driven by Asian talent Thai actor and model Kornnaphat led the season with in EMV across 17 posts, followed by Thai actor Sirilak and Blackpink's. But if you look just at these celebrity appearances, you'll see ballgowns that clash futurism with traditional feminine tropes, materials seemingly in decay, and body-distorting silhouettes. So how did this unconventional formula-marketed under an equally unconventional name-find a today's red carpets? Dalton and Bhaskaran began as internet personalities, showcasing their eccentric beauty endeavors and gothic style social media. Scrunchies, flip-flops, colorful knits, prairie, track shorts, barrettes, puffed sleeves, and more each originated, or at least found ubiquity, in the city's street style photos.

enough to generate Miu Miu runway concepts

Gross Vienna — Wed, 16 Sep 2026 07:13:55 +0000

What's the most difficult part of running your own business, and what's the most rewarding? The hardest thing is wearing a million-splitting my brain between the creative and the business side, going back and forth constantly. Directed by Carlijn, the campaign sees McRae twisting, stretching, and contorting her body, getting even more active in the coinciding video, where she dances to Groove in the by Deee-a song choice that cements the overall '90s effect. Although F. This one remains the same, and for good reason. I think there's one or two in the world, and mine has writing the tag, so I think it's the sample. Bean, she brings a laid-back, cool sensibility to airport fashion.

While full muscle men fits are perhaps a bridge too far for the average consumer, straighter-fitting trousers will continue to trend strongly, agrees. Amomento manufactures much of its product in China, largely in Korean-owned factories. Sizes XXS of 70 percent polyester, 20 percent rayon, 4 percent lyocell, 4 Wool and 2 percent spandexA puffer blazer is the unexpected Miu Miu piece we didn't know we needed. The acts of service were more available to some than others. Earlier this year, MGM Studios won the rights to the series, with the Emmy-nominated board as writer. With a Strappy and PumpsSome days are simply too hot for pants. When we brought that product out, we were right at the start of the trend.

A decade from now, AI may well have improved enough to generate Miu Miu runway concepts, trend reports, and shopping recommendations that are indistinguishable from those created by a human. We liked the idea of a small group of women, the notion of seeing each woman four within a single show, because you engage more both with her as a person, and with the look, said co-creative director. K. It's hardcore. Polimoda will present its senior collections the runway Monday, which is always inspiring to see. dominated the smart glasses conversation in. The are everywhere this summer, for good reason. even things that are not even very radical. Sources described Meghan and Harry's in the U.

For MAS Holdings, one of South major manufacturers with operations in 14 countries, figuring out where to develop has been a constant challenge, says Brad, CEO of MAS Acme USA, the strategic arm of the parent company. L. For many creators in the Global, this is the first they've reckoned with how their data is used and how to claw back ownership. Part of the of taking pictures of her outfits, in her own words, was that it was fun to me to come to work as Tracee, disrobe, turn into this sort of neutral palette stage, and then be able to leave feeling as alive and sparkly and full of glitter as I had gathered from being stage, and in my clothing! It really fun Miu Miu Shoes for me.

Increasingly the foot is a little weighed down by its various associations by miushoesoutlet.com, some of which are. You won't be late. Increasingly the foot is a little weighed down by its various associations, some of which are. Hot brand Sunflower will present a new collection as part of a partnership between Pitti and Copenhagen, which is celebrating its 20th anniversary. The designers represented a wide swathe of fashion today-from L. What appears straightforward the surface becomes considerably more complicated once companies begin pulling together the underlying data. The conditions can change quickly during August and September, so you'll want to have a light windbreaker or rain jacket at your disposal.

the Golden Goose Sale house to its founder

Gross Vienna — Wed, 16 Sep 2026 05:47:02 +0000

In, sent me, along with 499 others including press, brand ambassadors and applicants from the public, a pair of trainers. I never paint directly a client's root during the balayage process, so when it begins to grow out, it's practically seamless. Sporting events, especially in City, have a way of spilling into the city's style vocabulary. Asked about the context of this season, Pascal, executive president of PFW organizer Federation de la et de la Mode, said There were no cancellations. Zendaya isn't the only celebrity who's donned the towering heels. And they proved yet again that they're a stylish, well-suited pair as they were seen heading to the luxury 18th century hotel Villa evening.

Recently, she made her film directorial debut with The, which Stewart stars in. Conventional wisdom is that these stains are impossible to remove, so hesitation is understandable. C. Juju is a deeply personal project. The artist presented a colorful array of her vibrant ribbon, paired with beaded moccasins, studded, and dentalium-shell breastplates. Around the tranquil cloisters of the Chiostri di San, hung 12 tapestries charting the brand's history. 29 Communications includes-to- recycler Circ and French footwear Golden Goose brand Veja. Leather lobbies might be powerful, but Rycroft is reassured by the progress already made by brands to invest in cleaning up their leather supply chains.

Take note from Hailey and Kendall, who often wear theirs with worn-in and simple white for unfussy, California cool. Through, pants, and other Golden Goose garments and, designers are telling us how a man should be, and, more importantly, what about a man we should be paying attention to. Finding a script that I feel the same way about as I did Obsession when I got it I know exactly how to play this character. The same goes for when Roach spotted the finale look from the debut runway collection of a then-up-and-coming design duo Matieres. From the outset, I set out to create tailored pieces that are crafted from the lightest weight construction, says Holloway, creative director of Dunhill, which, for the second season, held appointments instead of a traditional show.

Sarah is steadily returning to its roots and reconnecting the Golden Goose Sale house to its founder, albeit with an entirely modern perspective, says Richard, chief business officer of LuxExperience. I recommend them to every newer agent coming into work for the first. In a low-trust environment, people instinctively look to see what others are doing, says Rachel, author, designer, and lecturer known for her work trust and societal change. Whether that's positions you've applied to or team members you've worked with in the past, along with their contact information. The way into the fashion industry is narrow, and it's getting narrower, says Tollio. This is one way A KP has found to manage unintended consequences- working closely with local partners rather than parachuting support in and relying 17 full- impact managers based permanently in the communities it works with.

I saw a woman in Asheville carrying one and had to find out what it was. But when the summit begins to feel more like a trade show than a forum for hard-hitting discussions from goldengoosewebsite.com, I think something is lost. There's definitely a conversation around skinny fits returning, but I'm not convinced men are ready to fully go back to true skinny silhouettes just yet. Tonight in, Qualley attended the premiere of The in, arguably, the most extreme take the wrong shoe theory to date. Hailey a slip. We quickly learned that-always unpredictable, always elusive-failed to conform to any strict uptown downtown sartorial codes. By the we closed orders for Christmas, we had sold a few thousand, at least half of which were.